Судьба Вайлет и Люка (ЛП)

Я помню ту ночь, потому что это была ночь, когда моя мать вернулась с окровавленной одеждой. Ночью все изменилось. Ночь, которая ведет к, казалось бы, бесконечному количеству дней, наполненных наркотиками и безумием.
— Я думаю… — Я сжимаю свою сломанную руку, дрожа внутри и снаружи. Я даже не могу этого сказать, что делает меня самым слабым человеком на земле, потому что она заслуживает того, чтобы услышать то, что я хочу сказать. Она заслуживает гораздо большего.
— Мне кажется, я знаю, что ты собираешься сказать, так что не произноси этого, — говорит она мне.
— Я не могу… — Я с трудом подбираю слова, которые облегчат задачу, но их не существует. — Эта песня… моя мама сочинила эту песню… — Звук моего голоса пронзает меня невидимыми ножами, которые вонзаются в мои легкие, горло, сердце.
— Она была… Боже мой, она была там? — Ее глаза заливаются слезами, истерические рыдания вырываются из груди, когда она хватает воздух, мою грудь, каждую вещь вокруг нас.
— Я не знаю… — Но в глубине души я думаю, что знаю, потому что помню ту ночь, когда она пришла домой с кровью на одежде. Я не знаю, что мне делать. Я хочу помочь ей, но, похоже, я должен быть последним, кто когда-либо сможет прикоснуться к ней. — Я все исправлю, — шепчу я, приседая рядом с ней. — Я… я расскажу кому-нибудь…
— Это не имеет значения. — Слезы текут по ее щекам и капают на пол. — Ничто из того, что мы делаем, никогда не сможет это исправить. Ничего. Все прошло. Мои родители… ты и я…
Боль в костяшках пальцев — ничто по сравнению с ослепляющей, ноющей болью в моем сердце, когда смысл ее слов разрезает мою грудь. Слезы льются из ее глаз, и я не могу остановиться, еще не в силах полностью принять реальность. Я знаю, что мне придется отпустить ее, потому что она больше не позволит мне держаться за нее. Не после этого. Вещи никогда не будут прежними. Но я пока не готов этого сделать. Мне нужно немного больше времени, прежде чем я отпущу все это, мои чувства к ней, кем я стал с ней.
Я наклоняюсь и подхватываю ее на руки, не обращая внимания на сильную боль. Она не протестует, только сильнее плачет, цепляясь за меня, как будто я — единственное, что удерживает ее в этом мире. Я несу ее к кровати и кладу, и она тянет меня к себе. Я позволяю ей обнимать меня, позволяю ей плакать, позволяю ей рыдать на моей груди, не прикасаясь к ней, позволяя ей брать все, что ей нужно, и ничего не требуя взамен.
В конце концов, она засыпает у меня на руках, и хотя я борюсь с желанием встать, я остаюсь на месте, пока, наконец, эмоциональное истощение не настигает меня, и я не теряю сознание с ней, свернувшейся в моих руках. Мне только кажется, что я закрываю глаза на несколько минут, но когда я просыпаюсь, кровать пуста. Я встаю и осматриваю комнату, замечая, что ее медвежонок ушел, а когда я открываю ящики комода, в них нет ее одежды. Я обыскиваю дом и нигде не могу найти ни ее, ни чего-либо, что ей принадлежит. Она ушла. Все.
И это больнее, чем моя сломанная рука, больше, чем воспоминания, больше всего, что мне пришлось пережить за всю мою жизнь. Я даже не знал, какие сильные чувства я к ней до сих пор испытывал, когда я больше не могу этого чувствовать. Я хочу, чтобы боль ушла. Я хочу, чтобы все это прошло. Мне нужно, чтобы это исчезло.
Я направляюсь к холодильнику и достаю бутылку текилы. Чтобы снять колпачок раненой рукой, требуется много времени, но я справляюсь. Затем я откидываю голову назад и прикладываюсь к горлышку бутылки, возвращаясь к тому, что, я знаю, заберет все. Я заливаю горло обжигающей жидкостью, позволяя ей просочиться во все части меня, позволяя ей затопить меня, пока я не ухожу так далеко, что даже не хочу пытаться дышать.
  
Эпилог
 
Вайолет
— Значит, дела с любовником не сложились, да? — спрашивает Престон, бросая последнюю сумку с моими вещами на пол в своей гостиной. Все в полиэтиленовых пакетах, потому что я собралась в спешке, мне нужно было выбраться оттуда, прежде чем я выброшусь из окна. Я бы тоже так поступила, потому что мысль о том, что все кончено, звучала гораздо лучше, чем позволить одной простой и хорошей вещи в моей жизни уйти. Но его присутствие напомнило бы мне, как я дошла до этого момента, как я стала тем человеком, который готов выбросить себя из окна.
 
Хуже всего то, что я сочувствую ему, забочусь о нем, хочу, чтобы он сидел здесь со мной, но я даже не думаю, что смогу смотреть на него, не думая об убийстве своих родителей и о том, как его мама может быть причастна к этому. Даже когда он держал меня, а я плакала, безопасность, которую я когда-то чувствовала в его объятиях, исчезла, и все, что я чувствовала, была пустота.
— Он не мой любовник… он мне никто, — бормочу я Престону, протирая глаза и опускаясь на диван. Мои глаза болят почти так же сильно, как и сердце. Я никогда так сильно не плакала. Никогда не было причин. И я все еще пытаюсь понять, плакала ли я из-за того, что Люк сказал мне, что его мама была там в ту ночь, когда убили моих родителей, или это было потому, что я знала, что не смогу оставаться там с ним, не так, как мы были всего за несколько мгновений до того, как я спела эту песню и сломала все на части.
После того, как Люк заснул, я встала, чувствуя безумную, неконтролируемую потребность в адреналине, и сделала единственное, что могла придумать, чтобы это не кончилось плохо, еще одной смертью. Я ушла и направилась в единственное место, которое я оставила. Я удивлена, что Престон вообще приехал, чтобы забрать меня. Я до сих пор даже не уверена, почему я вернулась к нему и останусь ли я рядом. Но сейчас я слишком разбита и истощена, чтобы сделать что-то еще. И я никогда не буду уверена, что стану той, кем я была, человеком, которым я стала с Люком, или даже человеком, которым я была до Люка, который мог бы держать под контролем, пока я могла подавлять свои эмоции. Даже после того, как я сообщу в полицию. Даже когда или если они, наконец, смогут произвести арест, потому что в конце концов я все равно останусь совсем одна.
После того, как Престон ставит последнюю коробку на пол рядом с прихожей, он закрывает дверь и падает на диван рядом со мной. Я все еще в трусах-боксерах и рубашке Люка, которую даже не помню, как надела, но я рада, что она у меня есть, потому что она пахнет им.
Он кладет руку мне на плечо.
— Так ты собираешься рассказать мне, почему ты выглядишь так
дерьмово, или мне начать гадать?
Я провожу пальцами по опухшим глазам.
— Как насчет того, чтобы просто сделать вид, что ничего не произошло?
— О, я не могу этого сделать, — говорит он, притягивая меня к себе. — Но хотя бы скажи мне, почему ты плачешь.
— Потому что все разрушилось.
— Разве не так?
— Нет, оно было далеко не разрушено.
Он понятия не имеет, о чем я говорю, и я рада этому.
— Знаешь, я до сих пор не могу забыть, как ты разговаривала со мной перед отъездом.
— Ты это заслужил, — бормочу я, и он сильно сжимает мою руку.
— И ты так и не вернул мне эту заначку, — говорит он твердым голосом. — Так что, если у тебя не осталось ее, ты должна мне.
— Её нет, — говорю я категорически. — Я отдала её.
Он качает головой и так сильно прижимает мою голову к своей груди, что у меня болит шея.
— Видишь ли, Вайолет, в этом-то все и дело. Ты никогда не думаешь о будущем.
— Это потому, что я застряла в прошлом.
— Я знаю, и тебе нужно перестать думать о прошлом и начать думать о движении вперед, начиная с того, как ты собираешься отплатить мне. — Он начинает грубо массировать мое плечо кончиками пальцев, в то время как его другая рука скользит вверх по моему бедру.
Моей первой реакцией было ударить его, но сейчас поднять кулак кажется слишком сложным. Все так и есть, и кажется, что было бы легче поддаться ему, чем дать отпор.
Я смотрю на точку на полу, сосредоточившись на ней, а не на чем-либо еще.