Судьба Вайлет и Люка (ЛП)

— Но это так, милый. — Голос у нее высокий, как будто она разговаривает с ребенком. — Врачи просто еще не поняли, что мне это нужно.
Я ненавижу ее. Я ненавижу себя за то, что так ненавижу ее. Я ненавижу ненависть внутри меня и то, как я не могу контролировать себя. Я ненавижу, что каждый раз, когда я приближаюсь к кому-то хоть на отдаленное расстояние, я думаю обо всех ужасных вещах, которые она заставила меня сделать, об аде, через который она меня заставила пройти.
— Ты знаешь, что я думаю, — говорю я и прислоняясь к стене. — Я думаю, что ты употребляешь слишком много «лекарств» и теперь потеряла связь с реальностью. — Я замолкаю, гадая, как она ответит. Обычно я не так прямолинеен с ней, вместо этого избегаю ее любой ценой. Но движение назад достает меня.
— Думаешь, я сумасшедшая? — спрашивает она приглушенным голосом. Я слышу шорох на заднем плане и даже не хочу знать, что она делает. — Это то, что ты думаешь? Мой маленький мальчик думает, что его мать сошла с ума?
Я прижимаю кончики пальцев к виску, мышцы на руках напрягаются от разочарования.
— Я не знаю, что говорю.
— Ты говоришь, как все остальные, — говорит она, и что-то громко стучит на заднем плане.
— Все остальные — кто? — спрашиваю я, закатывая глаза.
— Соседи, — шепчет она и затем делает паузу. — Я думаю, что они следили за мной… И вот эта машина, припаркованная перед домом… Я думаю, что это полиция снова следит за мной.
— Полиция больше не следит за тобой — никогда не следила. Тебя всего один раз допрашивали, черт знает о чем, но ты никогда не расскажешь мне.
— Они тоже, Люки. Они снова преследуют меня.
Я качаю головой, и список "лекарств", которые она принимает, становится короче, потому что лишь немногие из них вызывают у нее паранойю.
— Никто не преследует тебя, и ты хочешь узнать, почему? Потому что никому нет дела.
— Но ты заботишься обо мне. — Паника заполняет ее тон. — Не так ли, Люки?
Я сажусь на кровать и опускаю голову на руки. Боже, как бы мне хотелось просто сказать "нет". Сказать ей, что я ее ненавижу. Избавить мою жизнь от нее. Но я, кажется, не могу заставить себя сказать это вслух, всегда связанный этим глупым маленьким ребенком, который живет внутри меня, тем, который всегда помогал ей, чувствовал, что должен, потому что никто другой этого не сделает. — Да, конечно.
— Это мой хороший мальчик, — говорит она мне, и я чувствую жжение приближающейся рвоты глубоко в горле. — Всегда заботишься обо мне. Не могу дождаться, когда ты вернешься домой. Нам будет очень весело.
Я знаю, что такое ее версия веселья-вместе убирать дом, помогать ей с любыми наркотиками, которые она принимает, сидеть с ней, слушать ее пение, быть ее лучшим другом и войти в ее безумный мир наркозависимых разглагольствований. Я не могу вернуться и жить с ней. В том доме. В моей комнате. С безумием. Она говорит мне, что я ей нужен. Потребности. Потребности. Потребности. Просто вернуться на Рождество было достаточно, и я даже не был там так долго. Если я окажусь с ней, я, вероятно, смогу найти работу и буду много тусоваться, просто чтобы не возвращаться домой, но в конце концов мне придется вернуться домой. Я никогда не хочу возвращаться. Я сбежал от всего этого дерьма, когда мне было шестнадцать, и я не могу вернуться. Мне нужно выбраться из ее хватки, чего бы это ни стоило.
— Я должен идти. — Прежде чем она успевает что-либо сказать, я вешаю трубку.
Я отбрасываю телефон на кровать и раскачиваюсь взад-вперед, сдерживая желание закричать и ударить что-нибудь. Я знаю, если бы кто-нибудь вошел и увидел меня в таком виде, они бы подумали, что я сошел с ума, но я не могу остановить волну злости и паники, когда они вот так всплывают на поверхность. Только три вещи помогают мне. Секс, алкоголь и гнев.
Я продолжаю раскачиваться и раскачиваться, но ярость внутри меня поднимается и смешивается с мерзким чувством стыда, которое я всегда ношу с собой. Я чувствую, как волна гнева нарастает и нарастает, пока она пробирается сквозь мое тело наружу. Если я не выплесну это в ближайшее время, я в итоге разрушу комнату. Наконец, я не могу больше терпеть. Я вскакиваю с кровати и снова бросаюсь к стене. На этот раз я не останавливаюсь. Я просто сгибаю руку назад и снова и снова бью кулаком по стене, жар и ярость пронизывают мое тело.
 
После пятого удара, в моем теле все дрожит, в стене дыра размером с кулак, и каждый из моих суставов поврежден. Кайден уже беспокоился о том, чтобы починить дверь, а теперь и стена испорчена. Я действительно в ударе. Мне нужно выбраться отсюда, потому что я все еще чувствую, что мне нужно что-то сломать. Пнуть что-нибудь. Выбить дерьмо из кого-нибудь. Мне нужно выплеснуть накопившийся во мне гнев, прежде чем он возьмет верх надо мной, и есть только один способ сделать это, и для этого потребуется много физической боли и алкоголя, но я и хочу этого. Больше, чем что-либо.
Вайолет
Сегодня у меня очень дерьмовое настроение, невидимые бритвы и иглы, которые я не чувствовала долгое время, вернулись, режут мою кожу по мере того, как мое раздражение нарастает. Сначала это было медленно нарастающее раздражение на жизнь в целом. Я пыталась снова и снова убедить себя, что это пустяки, что я просто была не в настроении. Но я думаю, что это может быть что-то более глубокое, например, тот факт, что я скучаю по определенному человеку.
Я никогда ни по кому не скучаю. И все, что я хочу сделать, это выключить чувства, но в то же время я этого не делаю. Это сбивает с толку и немного раздражает. Пока я собираю свои коробки, говоря себе перестать думать о нем, мой телефон звонит, и играющая песня означает, что это неизвестный номер. Когда я поднимаю трубку, человек тяжело дышит, а затем обрывает звонок.
— Серьезно, — говорю я телефону, прежде чем положить его на кровать. Я подхожу к столу, роюсь в сложенных на нем бумагах, гадая, мои ли они. Когда я добираюсь до нижней стопки, мой телефон снова звонит, та же мелодия, неизвестный номер.
Я смотрю на телефон, когда беру его. На этот раз я даже не успеваю поздороваться, прежде чем звонящий вешает трубку. Это происходит снова и снова, и, наконец, после седьмого или восьмого я отчитываю человека.
— Послушай, если ты не перестанешь мне звонить, — говорю я, — я выслежу тебя и отрежу тебе яйца.
— А если я девушка? — спрашивает он с оттенком смеха в тоне.
Я сажусь на свою кровать и скрещиваю ноги.
— Тогда тебе действительно нужно перестать принимать так много тестостерона, потому что твой голос ниже, чем у обычного парня.
Он смеется, как будто я пошутила, но я серьезно.
— Ты забавная.
— Я не пытаюсь такой быть.
— Ну, так и есть.
Я качаю головой.
— Какого черта ты хочешь? И кто ты?
— Я ищу Вайолет Хейз, — говорит он.
Я становлюсь жесткой. Я не узнаю его голос — он не должен знать мою фамилию.
— Кто это, черт возьми? — Я начинаю нервничать, оглядывая свою пустую комнату. Прошло много времени с тех пор, как я чувствовала себя неловко в одиночестве, но старые чувства всплывают, ощущение, что кто-то наблюдает за мной, ожидает, чтобы причинить мне боль, как они должны были сделать двенадцать лет назад.
— Вайолет Хейз, которая участвовала в деле об убийстве Хейза, — говорит он.
Я вешаю трубку и швыряю телефон через всю комнату. Он оставляет вмятины в стене, и я думаю, что сломала его, пока он не звонит снова. Я позволяю ему звонить и звонить, затем телефон замолкает, когда он переходит на голосовую почту. Но затем он снова начинает звонить, пока, наконец, мое терпение не иссякает. Я встаю и отслеживаю звук рингтона до угла комнаты, где нахожу телефон, зажатый между ножкой стола и стеной. Я наклоняюсь и шарю вокруг, пока не достаю его.
— Какого черта тебе надо, придурок? — Я практически кричу в трубку, когда встаю.
— Это Вайолет Хейз?
— О Боже, ты серьезно? Я не хочу с тобой разговаривать, кем бы ты ни был, так что перестань звонить.