Незаконченная жизнь. Горянка (СИ)

Лечившая ее старуха тоже оказалась родственницей — родной бабкой Аминат, которая приходилось Лии, как и Зарема, двоюродной сестрой. Их обеих привезли в село, чему ее младшая сестра рада не была. За всю болезнь она заходила к Лие лишь пару раз, говорила зло и отрывисто, разительно этим отличаясь от Заремы. Ни жалости, ни сочувствия в темных глазах Аминат так и не промелькнуло.
  
Старуха — Ильшат — заметив, что девушке стало лучше, тут же заставила ее выйти из комнаты, познакомив с остальными членами семьи: Джейран — матерью Аминат и родной теткой самой Лие, Бекбулатом — мужем Джейран и своим сыном, и с многочисленными другими родственниками.
Лия быстро поняла, что в этом доме всё подчинено строгой иерархии. Женщины говорили мало и тихо, словно боялись, что звук их голоса нарушит привычный порядок. Только сама Ильшат позволяла себе говорить громко, и слово её было последним — даже Бекбулат, глава дома, порой молчал, выслушав её мнение.
Сначала Лия подумала, что старуха мудра — спокойная, рассудительная, уравновешенная. Но через несколько дней иллюзия рассыпалась. Она видела, как зло, почти с наслаждением, Ильшат упрекала Джейран, унижая её в присутствии всех, как могла обронить слово, острое, как нож, в сторону Аминат. Слова её были произнесены ровно, без крика, но в них была такая тяжесть, а порой неприкрытое злорадство, что от них хотелось сжаться, как от удара.
И ни Джейран, ни Аминат не возражали. Они молча опускали головы, принимая унижения как нечто должное. Это безмолвие было страшнее любого крика.
Когда Лия, не выдержав, однажды попыталась заступиться за тётю, сказав:
— Зачем вы так с ней? Что она вам сделала?
тишина в доме стала звенящей.
Ильшат даже не обернулась. Только взглядом кивнула кому-то за спиной.
Мгновение — и хлёсткий удар ремня располосовал воздух, обжигая кожу на ногах. Удар был быстрый, отточенный, равнодушный.
Лия вскрикнула и отпрянула, упав на колени. Сердце бешено колотилось, в глазах потемнело.
— Не смей перечить старшим, — глухо сказал один из старших братьев Аминат, убирая ремень.
Ильшат всё так же стояла, не глядя на неё, будто ничего не произошло.
— Пусть запомнит, — произнесла она тихо. — В этом доме не спорят.
Их с Аминат поднимали так рано, что солнце ещё не показалось из-за гор, и утро было похоже на густой холодный туман, где мир замирал между ночью и днём. Сначала, пока Лия ещё была слишком слаба, её оставляли работать по дому — убирать, топить печь, мыть котлы, кормить скотину. Но вскоре, когда на ногах она стала держаться увереннее, Ильшат велела Аминат брать её с собой — «пусть учится жить как женщина, а не как городская кукла».
Так Лия оказалась на пастбищах и в огороде, где земля пахла сыростью и потом, а ветер гнал пыль в лицо. Работа начиналась до рассвета и заканчивалась уже к вечеру, когда горы окрашивались в фиолетово-золотой свет.
В селе не было ни водопровода, ни газа — всё приходилось делать по старинке. Готовили на дровах, разводя огонь во дворе, под низким навесом, где всегда пахло дымом и подгоревшим тестом. А воду таскали с колонки, что стояла у самой дороги. Таскали ведрами — одно, второе, десятое, пока плечи не немели, а руки не начинали дрожать. Воду приносили для всех: для скотины, для умывания, для готовки, для самой жизни.
Уже через несколько дней нежные, непривыкшие к тяжёлому труду руки Лии покрылись волдырями, потом кровавыми мозолями, которые жгли, когда она бралась за ведра.
Но даже в те минуты, когда Лия ненавидела всё вокруг — этот дом, своих похитителей, саму землю, ставшую тюрьмой, — она не могла не замечать красоту, разливавшуюся повсюду. Природа здесь была иной — суровой, гордой, недосягаемой, и, как ни странно, её равнодушие утешало.
Село — даже не село, а крохотная горная деревушка — ютилось в ложбине между острыми, как клинки, вершинами. Каменные дома с низкими крышами лепились к склону, будто боялись упасть в пропасть. Над ними, на самых вершинах, белели остатки снега — даже в середине июня. Воздух был прозрачным, звенящим, пропитанным запахом горных трав, дыма и речной влаги. Днём солнце грело мягко, не палило, а по вечерам с вершин стекала прохлада — чистая, живая, будто дыхание самой земли.
Иногда, на пастбище или у колонки, когда тяжесть в руках становилась невыносимой, Лия останавливалась. Стояла, прислушиваясь к себе, и с острой, физической тоской смотрела на открывающийся перед ней простор: волнистые склоны, уходящие в туман, серебряные жилы рек, трепещущие внизу, и синеву неба, пронзительно высокую.
Иногда она поднимала взгляд к небу и видела там парящих хищников — орлов и соколов, скользящих между потоками ветра. Они были свободны и горды, им не было нужды склонять голову ни перед кем. И тогда сердце Лии сжималось — от зависти, от боли, от той невозможности быть такой же.
Расправить бы крылья, прыгнуть вниз с высокой скалы и лететь, лететь домой, к той жизни, что порой стала казаться девушке сказкой, горьким, манящим сном, разбивающимся о злую реальность. Первые дни Лия ещё пыталась питать себя мыслями о побеге. Они были как тихая молитва — не столько надежда, сколько способ не сойти с ума. Но стоило выйти за двор, оглянуться — и эта хрупкая вера рушилась.
Горы, суровые и прекрасные, стояли вокруг, как неприступные стражи. Незнакомая местность, глубокие овраги, дикие склоны и единственная извилистая дорога, ведущая к деревне, — всё это было куда надёжнее любого забора, через который она когда-то сумела перелезть. Природа сама стала её темницей — величественной, бесстрастной и равнодушной к её страданиям.
Она шла по пыльной улице, узкой и ухабистой, где по обочинам сидели старики, лениво глядя на проходящих, где ребятишки босиком гоняли жестяную банку, поднимая облака пыли. Их смех звенел, как колокольчик, но в этом звуке Лия слышала только боль — чужое, недосягаемое детство.
Она кусала губы, чтобы не заплакать. Не плакала — просто шла, чувствуя, как что-то в ней медленно умирает, как будто яд, понемногу растекаясь по венам, лишает её воли и тепла.
Когда солнце скатилось за горы, и в воздухе потянуло вечерней прохладой, к ней в комнату вошла Джейран. Лия лежала на своей узкой кровати и смотрела на яркие звезды, зажегшиеся в черном небе, которые расплывались в ее глазах от невыплаканных слез.
Когда вошла тетка — девушка поднялась.
— Лежи, — тихо заметила Джейран, — все болит, да?
Лия только кивнула вместо слов. Ныла каждая мышца тела, даже с учетом того, что она никогда слабой не была. И все же нагрузки в спорте не шли ни в какое сравнение с тем, что заставляли ее делать здесь.
Джейран поправила платок и положила на маленький столик аптечку.
— Дай посмотрю руки, — она не приказала, скорее попросила.
Лия повиновалась, протягивая тетке шершавые, израненные ладони, на которые та быстрыми и уверенными движениями нанесла мазь. Как ни странно, жжение прошло почти моментально, а женщина тем временем, достала еще одну баночку.
— Снимай рубашку, — и новая мазь легла теперь на ноющие мышцы шеи и плеч.
Джейран легкими массирующими движениями начала втирать прохладную жидкость, а у Алии голова закружилась от приятных ощущений.
— Должно стать легче, — заметила Джейран, не прекращая. — Алият, не вступай больше в ссоры с Ильшат — только хуже сделаешь, — слова прозвучали над самым ухом.
— Тетя….
— Послушай меня, девочка, — Джейран сжала плечо сильнее, — моя свекровь, как и все в этой семье, четко следует их пониманию адатов. Ты уже навлекла на себя неприятности своим побегом, до свадьбы тебя сослали сюда. Отсюда не убежать — до ближайшего города больше ста километров по горам. А это село живет за счёт бизнеса моего мужа и всей его родни, земля здесь на километры нам принадлежит — тебя выдаст любой, кто заметит. Я вижу как ты стреляешь глазами, но только или погибнешь зря — не зная дороги, или вернут в течение часа. И тогда простой поркой не отделаешься…
  
— Это поркой называется? — зло спросила Лия.