Мой любимый враг (СИ)

Попович с Димой сцепились и, не разжимая хватку, повалились на пол. Девчонки завизжали. Я тоже кричала, потом, когда физрук подмял под себя Димку, поймала его за олимпийку и стала тянуть на себя. В запале даже стукнула его ногой по бедру пару раз. Но Дима и сам вывернулся и в следующий миг, наоборот, оказался сверху.
– Щенок, я тебе устрою, – ругался Попович, извивался под ним, пыжился, пыхтел, но тщетно, вырваться не мог.
На шум вбежал в зал Матвейчук и рывком скинул Димку.
– Совсем охренел, сопляк?! – заорал он благим матом. И мне показалось, что Юрий Георгиевич тоже готов вцепиться в него. Ну или по крайней мере, очень ему этого хотелось.
Но тут подоспел отец Женьки Зеленцовой и худо-бедно утихомирил всех.
Наша Александра Михайловна примчалась, когда драка уже прекратилась. Впрочем, догадаться, что сейчас произошло, было несложно. Димка, всегда такой лощеный, стоял взъерошенный, расхристанный, с пылающими глазами и разбитой губой. Ворот его хенли был разорван, а джинсы – в пыли. Попович выглядел не лучше.
Александра Михайловна выкатила от ужаса глаза, на секунду зажала рот ладонью, как будто здесь, как минимум, развернулась кровавая бойня, а потом принялась охать и причитать.
– Какой кошмар! Безумие! Как такое могло случиться?!
Ольга Юрьевна тоже подошла, но в отличие от нашей экзальтированной классной, сохраняла спокойствие, но что больше всего меня порадовало, незамедлительно приняла сторону Димы.
– Вы в своем уме, Алексей Витальевич? Вы что творите? – строго отчеканил она.
– Вас тут не было, вы ничего не знаете, – тяжело, с присвистом дыша, грубовато ответил ей физрук.
– Я знаю, что вы устроили драку с учеником! С ребенком!
– С ребенком? – усмехнулся он, наверное, намекая на то, что Дима на целую голову выше его и гораздо шире в плечах.
– Для нас и для вас он – ребенок. Вы вообще отдаете себе отчет в том, что делаете?
– Этот… кхм... ребенок, уважаемая Ольга Юрьевна, сам на меня набросился. Мне что, прикажете, надо было стоять смирно? Позволять ему бить меня? Учителя?
– Так и есть, – вмешался Матвейчук. – Ваш Рощин первый кинулся на Алексея.
– Он за меня вступился, – не могла смолчать я.
– В смысле? – Ольга Юрьевна повернулась ко мне, вопросительно выгнув бровь.
– Алексей Витальевич… он приставал ко мне.
– Что?! – Попович аж взвизгнул в таком правдоподобном изумлении, что я бы прямо с ходу ему Оскара вручила.
– Какой ужас! Таня! Что ты такое говоришь?! – заверещала Александра Михайловна, похожая на глупую перепуганную птицу.
– Таня, – Ольга Юрьевна повернулась ко мне. – Это очень серьезное обвинение. И если ты просто хочешь выгородить Диму…
– Нет, я говорю, как есть…
Но Попович меня перебил.
– В чем еще, интересно, ваши детки меня обвинят? Может, я младенцев поедаю, пью кровь, убиваю старушек?
– Не паясничайте, – поморщилась классная ашек.
– А что? Давайте! Вперед! Гляжу, фантазия у вас бурная, – продолжал изображать из себя оскорбленное достоинство физрук.
– Таня? – Ольга Юрьевна сверлила меня острым взглядом, словно подозревая во лжи. – Ты отвечаешь за свои слова? Ты понимаешь, вчёмты обвиняешь Алексея Витальевича?
Я почувствовала, как краснею. Стало вдруг так стыдно, хотя мне-то с чего? Это физруку надо стыдиться, но он только возмущался.
– Да, – ответила я. – Алексей Витальевич…
Я запнулась. Строго говоря, он ничего такого не делал, что можно было конкретно и точно вменить ему в вину. Его касания всегда были как будто случайными, либо прикрыты благовидным предлогом. Его сальные взгляды… ну, приставанием их не назовешь, как бы это ни было противно.
– Он подошел ко мне сзади, когда мы играли в теннис и… прижался.
Господи, я думала, сквозь пол провалюсь от стыда. От собственных слов замутило.
– Я? Да я просто подошел показать, как правильно держать ракетку! Как надо подавать! Я что, с ума сошел – на глазах у всех… да у меня язык не поворачивается повторить ее слова.
Попович гадливо сплюнул и посмотрел на меня с презрением. Мол, это я – извращенка и лгунья, оговаривающая честного человека.
 
– Так и было, – подтвердил Дима.
– Ну конечно, они сейчас будут прикрывать друг друга, – скривился Попович. – Наташа! Филимонова! Ты рядом стояла, всё видела. Скажи, я приставал к Ларионовой? Или же я показывал, как надо подавать?
Филимонова дернула плечом, мол, она ничего не знает.
– Здесь есть камеры? – спросила химичка неизвестно кого и обежала взглядом стены. И, по-моему, ничего похожего на камеры не нашла.
И тут вдруг выступила Зеленцова:
– Ларионова врет. Я всё видела. Алексей Витальевич её учил, как подавать. Никто к ней не приставал. И между прочим, она не первый раз сочиняет такое. То один ей проходу не дает, то другой за ней бегает, то третий одолевает. И на Алексея Витальевича давно бочку катит. Лидка, подтверди!
– Да, да! – с готовностью закивала Бусыгина.
Черт с ней, с Бусыгиной. Но вот Женька не переставала меня поражать. Когда думаешь, что она скатилась хуже некуда, она выкидывает очередной треш. И ведь она сама не так давно твердила, что Поповича пора бы прижучить, возмущалась из-за его сальных шуточек и манер. Как бы она на меня ни обижалась, но так нагло врать и выгораживать урода с замашками педофила – это за пределами моего понимания.
– Женя, – отец Зеленцовой окликнул её и вглядом попросил заткнуться.
– Он сегодня пришел в мою комнату, когда все были в столовой… – начала я.
– Потому что я за тебя, за всех вас отвечаю! – визгливо перебил меня Попович. – И если я кого-то не досчитался, то должен пойти и найти!
– Вы касались меня… и сейчас, и раньше…
– Ах да, – хохотнул он. – Помню, какой ты скандал устроила, когда я тебя подстраховывал на брусьях. У тебя паранойя, Ларионова.
– Диагнозы не будем раздавать, Алексей Витальевич! – одернула его Ольга Юрьевна.
– Это правда, – влезла Диана Красовская. – Кто угодно подтвердит. На физкультуре Алексей Витальевич нас всех подстраховывал во время упражнений, просто поддерживал, понимаете? А Ларионова давай кричать, как ненормальная, что он к ней пристает. Девочки, скажите!
Наши молчали, а вот те, кто был из 11 «А», тотчас подхватили: да, да! Так и есть!
Мне стало дурно от этой беспомощности, тупости, наглости, несправедливости, от того, что мне не верили. Да ещё и выставляли лживой истеричкой. Даже Ольга Юрьевна после слов Красовской поменяла отношение – я это буквально чувствовала. А Попович еле сдерживал самодовольное ликование.
Димка посмотрел на Красовскую так красноречиво, будто вслух сказал: не думал я, что ты до такого опустишься. И она под его взглядом смутилась. Но толку-то...
– Дима, все девочки это говорят… – заметила его реакцию Ольга Юрьевна.
– Да мне всё равно, что говорят ваши девочки. Я знаю, что я видел.
Он уже успокоился или просто взял себя в руки.
– Да что ты там видел? – выкрикнул Попович.
Дима не стал утруждать себя ответом, лишь смерил физрука взглядом, полным ледяного презрения и такой же холодной угрозы. Даже не так, угроза – это всего лишь обещание. А он смотрел на Поповича так, словно знал точно – его песенка спета окончательно и бесповоротно. Попович тоже уловил этот посыл, потому что сразу занервничал.
Дальше в препирательствах Димка участвовать не стал. Все они ещё кричали и спорили, а он просто развернулся и пошёл на выход. Пару шагов сделал, оглянулся и позвал меня:
– Идём?
Я догнала его, и мы вместе покинули спортзал.
– То есть он не первый раз вот так? К тебе лезет? – спросил меня Дима, когда мы вышли на улицу.
Я кивнула.
– Ну, он не лезет в открытую, а вот так, знаешь, пройдет мимо и заденет, типа невзначай. В автобусе, когда сюда ехали, ко мне подсел и всю дорогу терся коленом. Да и раньше бывали моменты. Но как я только начинала возмущаться, а все кругом сразу в крик, типа, ничего такого, я всё выдумываю… Ну, ты и сам слышал.