Кондитер Ивана Грозного 3 (СИ)

Страшно до жути, и в принципе я мог бы вообще не лететь, доверив это дело экипажам, но если, упаси Боже, случится беда и Царь помрет, мне на Руси жить уже не дадут. Слышал однажды о любви инженеров Российской Империи и СССР к демонстрации уверенности в своем изделии: например, под мостом стояли в момент его открытия. Вот и я так — головой отвечаю.
Царь, впрочем, при обострившейся любви к социальным низам, о рейтингах не особо думает — его больше интересует собственный образ в глазах европейских коллег. На данный момент он уже крайне крепок, полон загадок, подкреплен просто невероятной воинской удачей, а теперь еще и слава авиатора добавится. Кто тут самый достойный носитель Римского наследия и титула «Кесарь»?
  
— Ненадолго расстаемся, друзья, — принялся прощаться с «избранниками» Иван Васильевич. — И седмицы не пройдет, как в Москве мы воссоединимся, дабы продолжить великие дела вершить да Русь крепить.
Мужики поклонились, поблагодарили Царя за доверие и тоже высказались о неизбежности скорой встречи. Баллон к этому времени был готов ко взлету, и, обнявшись на правах друга с «избранниками» и покивав на поклоны моих людей, я прошелся по пяти ступенькам приставленной к гондоле портативной лестницы и вошел на борт, где нас уже ждали члены экипажа.
Следом на борт поднялся Царь, снизошел до благодушных кивков в ответ на поклоны экипажа, дал отмашку батюшке Сильвестру и уселся на украшенный позолотой стул с невысокой, чтобы не мешать аэродинамике, спинкой. «Воздушный трон». Матвей почтительно пристегнул Царя ремнями, я тем временем занял свою скамеечку и пристегнулся самостоятельно.
Под заведенную Сильвестром коллективную молитву экипаж отвязал веревки, и мы медленно, плавно, без рывков, начали подниматься в окрашенное утренними цветами небо.
Спаси и сохрани, Господи!
  
Глава 27
 
— Красота-то какая! — протянул Иван Васильевич, глядя за борт гондолы вниз. — Ляпота!
Эх, классика!
Решившего встать с «трона» Государя мы на всякий случай обвязали веревкой за пояс. Я стоял рядом, а внизу, метрах в пятидесяти — высоко не поднимаемся, потому что там ветра суровее, непредсказуемее, и труднее в случае нужды будет спуститься или «встать на якорь».
Второй час в небе, полет нормальный. На «якорь» встать пришлось всего разок, минут на пять, а после ветер снова сменился на попутный. Ну как «попутный» — регулярно приходится немного корректировать курс, идя этакими «галсами».
Московская агломерация появилась не в XXI веке. Здесь — центр Руси, и, как положено центру, столица притягивает к себе людей. После относительно крупного, а потому достойного называться городом Подольска под нами потянулась вереница деревень, перемежаемая полями, реками, озерцами и рощицами. Сейчас мы как раз над очередной деревенькой пролетаем, сверху отлично видно хаотично разбросанные дворы, сияющий на солнце купол белокаменной церквушки — богатая деревня, большая — и людей во дворах и обступающих деревню, успевших украситься свежими всходами, полях, которые забросили свои дела и дружно смотрят в небо, на нас.
Там же, внизу, по петляющей по деревням и промеж естественных препятствий дороге, сплошной плотной лентой шла дружина: налегке скачут, без телег обозных да артиллерии, а потому за нами поспевают даже с учетом вынужденных крюков из-за того что мы, например, над речкой пролетаем, а дружине приходится искать переправу.
— Не люди да дома словно, а узор, — продолжил любоваться Царь.
— Если на узор похоже, значит порядок есть, — заметил я. — Там, где хаос, ничего красивого и упорядоченного не рождается.
— Порядок, — согласился с моим определением Государь.
— Смена! — раздался позади нас голос командира экипажа Игоря.
Пора менять «велосипедиста», у них по пятнадцать минут смены — достаточно, чтобы не вымотаться без остатка и быть готовым крутить педали, когда снова придет очередь.
— Поля да огороды всходы дали, — заметил Иван Васильевич. — Да сказывали людишки — поздно из-за весны холодной сеяли, и дожди один за одним льют, — посмотрел на меня. — Много зерна на корню сгниет.
— Начинаются времена скудные, — кивнул я. — Даже в Мытищах моих, где земля отродясь не пахана да добро унавожена, и где умницы большие хозяйством управляют, сказывают, что не быть урожаю богатому.
За исключением того, что растет в теплицах.
— Урожая богатого не будет, но с богатствами ордынскими да оттоманскими людишкам до́бро помочь сможем, — улыбнулся будущим спасенным от голодной смерти жизням Царь и поморщился. — Ежели не разворуют скоты алчные земские. Ох, знал бы ты, Гелий, сколько на Руси ворья! И не от нужды великой воруют!
Правда — зарплата чиновникам-дьякам в эти времена платится нормальная. Роскошно жить на нее не получится, но по сравнению с общим уровнем нищеты вокруг вполне неплохо.
— Не от нужды, — согласился я. — Точат бесы души слабые, алчность в них пестуют. Поговорка есть вредная — «нельзя держать во рту мед и не попробовать». Как бы оправдывает ворье безбожное, мол, руки в казну запускать не зазорно.
— Не слыхал такой, — признался Государь. — Но не поспоришь: в самом деле воруют будто так и надо. На каждый рублик в дело пущенный приходится еще три в смету закладывать, да молиться, чтобы хватило у дьяков совести все четыре не украсть. Даже не прячутся, не хитрят, скоты этакие, любого кто дольше годика на месте казенном просидел бери да сразу вешай — грехов немеряно найдется. И вешаем! — в его голосе появилась безнадега. — И в яму сажаем! И на дыбе прилюдно растягиваем, да все одно воруют, псы шелудивые.
— Воруют, но государство твоими дедом и отцом выстроенное и тобою с радой избранной усовершенствованное в целом работает отлично, — утешил я Царя. — Гляди: тебя, почитай, в Москве год цельный не было, а все указы тобою передаваемые в лучшем виде исполнены. А ежели вообще от управления страною устанешь, да ничего делать не станешь, хоть десять, хоть двадцать лет пройдет, а механизм тобою отлаженный работать все одно будет исправно: будут взыматься подати, прокладываться и поддерживаться в порядке дороги, развиваться города, выписываться нужные бумаги…
— Тебя послушать — так сплошная благодать, — иронично улыбнулся Иван Васильевич.
— Не благодать, а крепкое, отвечающее задачам и надобностям Руси государство Нового времени, — уточнил я.
— А чего это время вдруг Новое? — подозрительно прищурился Государь.
— Историю рода людского я для себя делю на условные отрезки, — пояснил я. — Времена до прихода Христа — это времена «до нашей эры». После прихода Его начинается эра наша.
— Знаю сие, — кивнул Иван Васильевич.
Деление на эру штука древняя.
— Первые четыре столетия нашей эры можно отнести еще к тому, древнему миру, концом которого можно считать гибель Западной Римской империи — тогда варвары свергли последнего императора, Ромула Августа.
— Все дороги ведут в Рим, — улыбнулся Государь.
Метафорические дороги — нет по степени влияния на всю историю человечества аналога Римской империи.
— Так, — улыбнулся я в ответ. — Далее начинается отрезок, который я зову Средними веками.
— Потому что отделяют Древний мир от Нового времени? — догадался Царь.
— Так, Государь, — подтвердил я. — Граница Нового времени — образование и укрепление государств с централизованной властью и начало осознания ими своей национальной сущности. Понятие «суверенитет» здесь ключевое: старые, феодальные, личные связи уходят в прошлое, и рано или поздно все люди признают, что условный русский крестьянин для условного боярина важнее боярина литовского…
  
— Условного, — подсказал Государь.
Хохотнув, я исправился:
— … Условного боярина литовского. Процесс сие долгий, на века, но уже сейчас как минимум ты и твой Двор с доверенными людьми осознаете, что существуют государственные интересы. Например, демонтаж двух кочевых государств — это как раз отстаивание оных.
— Пытался же по-хорошему, — вздохнул Царь. — По тобой упомянутым «феодальным личным связям», — фыркнул, но не от пренебрежения, а от осознания правильности моих формулировок. — Да не захотел Девлетка, смилуйся, Господи, над душой его грешной, — перекрестился. — Слово держать, переиграть решил. Не мог я таким ослаблением войска Ногайского не воспользоваться, — помолчав, он задумчиво хмыкнул. — Словно и не зависит-то от меня ничего, просто делаю то, что всякий бы на моем месте делал.