Кондитер Ивана Грозного 3 (СИ)

Маленькая полуложь, прости-Господи: «пюре из гороха заморского с чесноком, маслом и кунжутом». Хумус то бишь, но слова такого произносить здесь я не рискнул: попахивает от него евреями, коих на Руси ох как не любят. Да нигде их не любят, что неудивительно в отношении групп людей, любящих селиться компактно, тащить своих по социальной лестнице, а главное — жить своим собственным укладом. Диаспора как она есть, но я считаю такое положение дел нормальным, испытывая к евреям уважение: пронесли свою идентичность евреи через века гонений и попыток ассимилировать, и в итоге дали нашему миру очень, очень много полезных и приятных штук — хумус одна из них, отличная «намазка». Но и культа не делаю: в любом этносе присутствуют как умницы, так и подонки. Да я вообще к расизмам и обобщениям не склонен, и претензии мои к степнякам основаны не на религии, этносе и так далее, а на самом бытии, которое автоматически превращает их в моих кровных врагов.
  
Когда трапеза закончилась, я обратился к батюшке Игумену:
— Подарок я хочу монастырю сему сделать. За добро, к сироте чужеземному проявленное. За крепость стен. За отвагу и жертвы тех, кто на стенах сих со мною плечом к плечу стоял, голову свою вместо моей сложил. За Веру, что здесь всей душою чувствуется.
Иван Васильевич тихонько вздохнул — я с ним о подарке заранее поговорил, потому что очень он не простой — но влезать не стал.
— Несть числа дарам твоим, Гелий, — улыбнулся Алексей. — И не за голову твою золотую воины наши свои сложили, а за Веру Православную. Но ежели от души подарок, отвергать его грешно.
— От души, батюшка, — подтвердил я. — Позволь его в храм внести, ибо в ином месте такую святыню взорам нашим грешным являть кощунственно.
Игумен оживился лицом, блеснул глазами, правильно поняв, что дело пахнет Цареградскими трофеями, и добро дал. Отдав приказы, я немного подождал, продолжая слушать беседу Царя с игуменом, а когда получил сигнал о готовности, попросил всех переместиться в храм. По пути батюшка игумен хвастался обновлениями вверенного ему хозяйства:
— Великое множество паломников, калик перехожих, послушников да братьев ныне к нам приходит. Те, кто совсем в нашем монастыре остаться хочет, Господу служить с нами, строгий отбор проходят, чистоту Веры постами испытывая. Многие братья не справляются, слабость телесную не могут превозмочь. Восвояси уходят с печалью великой на душе. Слаб человек, несовершенен, посему таким дозволяется через два года вновь прийти и попытаться на службу в наш монастырь поступить. Каждый брат такой, слабость явивший, печалит нас с братией, но те, кто со строгим отбором справился и крепость Веры явивший, радость великую нам дарит, и таких братьев мы принимаем ласково, как и подобает добрым Православным людям. А с трудников, понятное дело, спрос не такой строгий — мирскими они делами заняты, и слабость им простительна. Трудников много у нас ныне. Штамп у нас свой, Гелий подсказал, все, что изготавливаем, им помечаем, дабы люд, штамп сей видя, сразу понимал: не за хлам он деньги честным трудом нажитые отдает, а за добротный, с молитвою на устах и Верою в сердце изготовленный товар. Сие, — указал на валеночную мануфактуру в виде каноничного длинного одноэтажного деревянного здания. — Валеничная наша. Коли братия мёрзнет да нужду терпит, то и молитва иной раз тяжела. А когда валеночки имеются — и телу тепло, и душе.
Дальше мы прошлись вдоль нового жилого здания — двухэтажного, каменного, с новомодными большими окнами. Стекла далеки от совершенства, но пропускают свет и не пропускают холод:
— Не хватает жилищ на всех, приходится братии да трудникам тесниться. Но в тесноте, да не в обиде — все мы тут Верой одной связаны, службу единую служим, и неудобства телесные Веру лишь укрепляют. А окна новые диво как хороши! Днем теперича, ежели не зимою, конечно, свечей да лучин с лампадками жечь не надо, солнышка одного братии хватает кельи да места иные освещать. Особо переписчики да иконописцы наши рады. Казалось бы — где печка, а где книги переписываемые с иконами, а оказывается — рядышком совсем.
— Велик Божий промысел, — покивал Царь. — Все ему одному подчинено, все со всем в клубок единый увязано.
— Так, Государь, — согласился игумен. — За ночь топим — до вечера тепло, даже зимою, — продолжил радоваться печкам. — И дыму нет. Темные плесени, Гелий глаголил — вредны они — от света да тепла сбегают, братия через это хворями дыхательными меньше страдает, сил на молитву поболее у нее теперича.
— Свет Божий — он тоже лекарство, — подтвердил я.
Не зря же санитарные нормы там, где это вообще возможно, всегда подразумевают определенный процент инсоляции или аналогов оной — кварцевые лампы там и иные приспособления.
— А сие у нас стеклодувная, — указал батюшка на другой, тоже каменный, но одноэтажный, приземистый и широко-длинный дом. — Поболее валенок да прочего пользы обители нашей приносит. Храм сей, — указал на новый храм, ныне находящийся от нас на другом конце монастырского комплекса. — Целиком на доходы от продажи стекла выстроен. Хорошо, когда такое — свое, нет нужды купцов заморских ждать да втрое переплачивать. Дивно — чуть более года прошло со стеклодувкой своею, а уже оторопь берет: как раньше без нее жили?
— К хорошему быстро привыкаешь, — улыбнулся я.
— А сие — гордость наша, милостью Его Высокопреосвященства дозволенная, — игумен посохом указал на следующий деревянный рабочий дом. — Ти-по-гра-фи-я, — произнес по слогам. — Слово Божие ныне не пером в руках трудолюбивых множится, но машиною освященной. И за сие тож тебе, Гелий, великая наша благодарность.
— Спасибо на добром слове, батюшка, — благодарно поклонился я. — Да не мне они предназначаться должны, а Господу одному: без его направляющей длани, в молитвах ко мне прикасающейся, не получилось бы ничего.
— Великая радость Замысел Его чувствовать и в мир наш бренный приводить, — ответил игумен. — И только истинно Верующему да душою чистому радость сия уготована.
К этому моменту мы добрались до храма. Внутри — та самая, густая, сама по себе настраивающая на соприкосновение души с сакральным, тишина, в которой каждый шаг уже звучит как направленное к Нему слово. Свет через обретенные храмом окна падал ровными полосами, отражаясь в золоте икон. Воздух привычно и успокаивающе пах воском, ладаном, и тем, что ощущается не нюхом телесным, а самой душою: памятью мириадов искренних молитв.
Наши шаги замедлились — здесь само тело словно не позволяло спешить. У аналоя стоял гордый своим поручением Силуан. Небывалое для бывшего деревенского попа, но рядом со мной «небывалое» вообще регулярно становится реальностью, радикально меняя судьбы тех, кто пошел за мной. Изменяя в лучшую сторону, но порой и направляя на два метра под землю: война не щадит никого, и Слава Богу, что очень много моих дружинников вернулись домой.
Рядом с аналоем и Силуаном стоял ковчег. Как будто совсем не соответствующий содержимому — вернее, соответствующий на максимум, ибо любые украшения меркнут на фоне того, что в ковчеге хранится. Небольшой, из темного, старого дерева, без каменьев и золота. В своей невзрачности и обыкновенности он не ослеплял, но притягивал.
Мы подошли, я опустился на колени, со внутренним трепетом — даром, что знаю, как такие артефакты изготавливаются — взял ковчег и поставил его на аналой:
— Из Цареграда. Не как трофей. Как возвращение туда, где чистоту Веры свято блюдут. Прости за прямоту мою, батюшка — не могу святыню сию себе оставить. Место ей — не в поместье моем, что рабочей слободкой является, а в намоленном оплоте Веры, где Божьи люди молитвами да заботой святыню сию окружат. Открой, батюшка.
  
Игумен тоже опустился на колени, перекрестился и открыл крышечку. Внутри — крошечный кусочек дерева. Потемневший от времени, неровный, совсем-совсем не похожий на одну из величайших святынь всего Христианства. Но именно от этой простоты — невыносимо настоящий.
Алексей судорожно втянул воздух, Силуан, Государь и «избранники» крестились и молились, опустившись на колени и не спуская с деревяшки глаз. Опустились на колени и имевшиеся в храме монахи. Все уже поняли, что именно я хочу подарить монастырю, но я все равно озвучил: