Грач

Но скоро картошка кончилась, и её благотворное действие тоже. Это как когда ты маленький и боишься темноты, а мама приходит и целует тебя на ночь, и потом силовое поле её поцелуя ещё какое-то время оберегает тебя, но становится всё слабее и слабее, пока наконец совсем не исчезнет и ты снова не останешься беззащитным перед монстрами.
Я ещё немного бесцельно пошлялся по городу. Дождь перестал, я вышел к церкви, прогулялся по кладбищу, посмотрел на поле, где мы подобрали Грачика, и на серевший за полем перелесок, в котором мы спасли барсучонка. Но потом дождь припустил с новой силой, стало быстро темнеть, и я пошёл домой.
    
17
 
 
Отец меня ждал. Я это понял по тому, что, когда я пришёл, он сидел и ничего не делал. Обычно, когда ты видишь людей, они бывают чем-то заняты — смотрят телик, тупят в интернете, читают газету, болтают, делают что-то ещё. Когда же видишь человека, который не делает ничего, это может означать только одно — он тебя ждёт. Наверно, у людей плохо с многозадачностью и, если они кого-то ждут, ни на что другое их уже не хватает.
А ещё, если видишь человека, который ничего не делает, это часто означает, что у тебя неприятности.
Отец сидел за столом на кухне. И, как мне показалось, долго и напряжённо обдумывал, как и в каком тоне со мной говорить. Он, наверно, перебрал много вариантов — сердито, смущённо, с отвращением, раздражённо, насмешливо. А в итоге сказал печально:
— Ники, зря ты это сделал.
— Ты про что? — спросил я.
— Про всё. Не надо было бить того мальчишку. Не надо было ругаться. Убегать.
— Я его не бил.
— Все говорят, что бил.
— Я его толкнул. И даже не сильно.
— Ему хватило.
Я вспомнил, как Станно весь содрогался, лёжа на земле. И с трудом отогнал от себя это воспоминание.
— Это он задирался, а не я.
— Говорят, он меньше тебя.
— Да, но у него здоровенные приятели и он всегда их натравливал на меня. А ещё он… подлый.
Отец покачал головой.
— Если бы ты тогда не сбежал и рассказал всё директрисе… Как её там?
— Мисс Кемп.
— Ну да. Может, тогда бы этого не случилось.
Тут я напрягся.
— Что ты имеешь в виду? Чего бы не случилось?
— Тебя бы не отчислили.
— В смысле, не отстранили бы от занятий? — Я решил, что именно такое наказание мне назначили. — И на сколько дней?
— Нет, Ники, ты не понял. Тебя не отстранили от занятий. Тебя отчислили, исключили. Выгнали. Навсегда.
— Нет, ну как…
— Ники, ты напал на ученика, потом обругал директора школы. Если бы ты попросил прощения, тебя бы отстранили от занятий на неделю или около того. А так ты дал железный повод тебя выгнать.
Мне вдруг начали изменять органы чувств. Раздался непонятный шум в ушах. Перед глазами всё поплыло.
— Ники, ты понимаешь, что это значит? — продолжал отец.
Я покачал головой. Отчасти в ответ ему, но больше — всему происходящему…
— Тебя переведут в другую школу, — сказал он. — В Милтон-парк.
Милтон-парк была худшей школой в округе. Она была чисто мужской, но совсем не похожей на Итон и другие роскошные частные школы. Туда собирали трудных подростков. Трудных, отмороженных и тупых. После Милтон-парка никто не поступал в университет. Оттуда было две дороги: на пособие по безработице или за решётку.
Такое меня ждало будущее. А я-то мечтал поступить в универ, чтобы изучать там… не знаю… что-нибудь этакое. Поэзию, естествознание, астрономию или великих исторических деятелей. Я лишился всего этого, лишился всех знаний о мире, всех тех чудесных вещей, которые мог бы скопить у себя в голове. Отныне мне предстояло стать наркоманом, вором, заключённым, а потом умереть.
— Чёрт.
В дверях появилась Дженни.
— Можно написать письмо, — сказала она. — Или даже два: в школу и родителям того мальчика. Попросить у всех прощения. И может, тогда тебя простят.
— Не простят, не дождёшься, — сказал отец. — Школе нужно избавиться от трудных подростков, чтобы они не портили ей рейтинг.
— Но Ники же не трудный подросток, — возразила Дженни. — Он просто допустил ошибку…
Я переводил взгляд с него на неё и обратно. Отец выглядел смирившимся с поражением. Дженни выглядела как человек, который пытается не выглядеть смирившимся с поражением. А это ещё хуже. Ложные надежды хуже любой безнадёги.
— Толку всё равно не будет, — сказал я и пошёл наверх.
Только уже в спальне я сообразил, что нигде на кухне не видел картонной коробки.
Это могло означать только одно.
Что Грачик умер.
  
18
 
 
Когда в спальню поднялся Кенни, я лежал и смотрел в потолок, который за многие годы успел досконально изучить. Он был сделан из белого материала, на вид напоминавшего взбитые сливки на бисквитном десерте. Оказалось, что, если долго и очень пристально всматриваться в потолок, во все эти волнистые бороздки, в затянутые паутиной углы и прилипших к лампе дохлых мух, можно отвлечься от мыслей про Милтон-парк и про то, как меня там будут изо дня в день мордовать.
Мне было страшно заговорить с Кенни. Я понимал, что он дико огорчится из-за Грачика, а у меня вряд ли хватит душевных сил, чтобы утешить его, потому что все они ушли на жалость к себе.
— Здорово, Ники, — сказал Кенни.
Он был в радостном настроении — в нём он пребывал всегда, когда его ничто не расстраивало. Середины Кенни не знал — он или радовался, или горевал. Как выключатель, у которого только два положения — «вкл.» и «выкл.».
Я ничего не ответил, но это его не остановило. Наверно, подумал я, отец похоронил Грачика тайком от Кенни. Или, может, сказал, что Грачик поправился и улетел.
— Мы с Доктором Кто устраиваем приключение, — сказал Кенни, словно сообщая о событии мировой важности.
— Это замечательно, Кенни.
— Послезавтра. Ты приглашён.
Я не понимал, о чём он. Да мне это было и не интересно.
— Это будет у нас в школе, — продолжал он. — Не во время уроков, а вечером.
— Отлично.
Тут до Кенни, похоже, дошло, что со мной что-то не так.
— Тебе грустно? — спросил он.
— Нет.
— Вот и хорошо. Отец сказал, чтобы ты спускался ужинать. Дженни испекла свой фирменный пирог с сюрпризом.
Этот фирменный пирог с сюрпризом Дженни придумала специально для Кенни. И он был ни с каким не с сюрпризом, а с начинкой: курицей, рыбой или говядиной. Но догадаться, что за начинка на этот раз, было невозможно, пока Дженни не разрежет пирог. Когда Дженни его разрезала, Кенни приходил в восторг и заливался радостным смехом, как будто в пироге было не обычное рубленое мясо, а целый живой кенгуру.
— Мне не хочется есть, — сказал я.
И нет бы на этом остановиться. Но я не пойми почему добавил кое-что ещё. Наверно, чтобы погасить его радостное возбуждение и заставить увидеть мир таким, какой он есть на самом деле.
— Он не Доктор Кто, — сказал я. — А обычный Дурак.
— Он Доктор Кто! — воскликнул Кенни. — Ты ничего не знаешь, потому что ты его даже ни разу не видел. Нельзя говорить то, что не знаешь, потому что, когда говоришь то, что не знаешь, ты врёшь.
— Доктора Кто не существует.
— Нет, существует, а ты тупой идиот! — крикнул Кенни и пулей вылетел из комнаты.
А я всё так и лежал, глядя в потолок. Через несколько минут дверь отворилась. Это опять был Кенни. Я решил, что отец послал его позвать меня ужинать. Но у Кенни была в руке школьная тетрадка. Он швырнул ею в меня.
  
— Я написал историю про Грачика. Настоящую историю. Не такую, которую ты рассказал. В ней у тебя всё было неправильно.
С этими словами он снова вышел.
Я поднял и пролистал тетрадку. Писал Кенни как курица лапой, а рисовал и того хуже. История, про которую он сказал, обнаружилась на последней исписанной странице.