Маршрут: Ноль (СИ)

— Если я открою конверт до конца, — сказал я, — всё станет хуже, да?
— Станет точнее, — поправила она. — А точность здесь смертельна.
— А расплывчатость — спасает?
— Иногда.
Я сунул конверт в бардачок. Тот щёлкнул, как сейф. Сразу же из динамика донёсся мой собственный голос — с тем легкомысленным хрипотцой, которую я терпеть не мог слышать на монтаже: «Марку — открыть после моей смерти». Я сжал руль так, что занемели пальцы.
  
— Забавно, — сказал я. — Получается, я сам себе почтальон Печкин из ада.
— Не из ада, — Ольга покачала головой. — Из «между».
На стекле со стороны пассажира, изнутри, выступил иней — тонкий, ветвистый, как нервные окончания на учебном плакате. Ветви сложились в слово: ЖДИ. Я провёл по нему пальцами, и мороз рассыпался, словно пепел.
— Ненавижу инструкции без руководства пользователя, — буркнул я.
Свет фар впился в туман. Дорога стала однотонной, как белый лист. В такие моменты мозг сам рисует на нём всё, что боится увидеть. Мне привиделся красный зонт — точка, пляшущее пятно впереди. Я отогнал картинку, почти физически.
— Марк, — сказала Ольга внезапно. — Если ты уснёшь — не выходи. Не открывай дверь. И если увидишь себя — не подходи.
— Наконец-то понятная инструкция, — улыбнулся я уголком губ. — Думаешь, клон не оценит объятия?
— Он будет очень убедителен, — ответила она. — Ты — всегда убедителен для себя.
На секунду я захотел ей верить полностью — без вопросов, без иронии. Но привычка подсовывать сомнение, как клин под дверь, пересилила.
— И всё же, — спросил я после паузы, — зачем мне это письмо? Кто его действительно написал?
— Тот, кто всегда пишет, — мягко сказала Ольга. — Тот, кто боится, что забудет.
— То есть я.
— То есть ты.
Мы ехали, и цифры на приборке мигали, как рождественская гирлянда психа: 23:09 → 19:93 → 09:23. Я перестал пытаться придавать этому смысл. Смысл здесь был топливом — чем больше его, тем жарче горит петля.
Усталость навалилась, как мокрое одеяло после стиралки. Веки стали тяжёлыми, дорога — гипнотической. Фары встречной «Волги» распластались в молоке и исчезли, как рыбьи кости в белом супе. Я отвёл взгляд, чтобы не провалиться.
— Не спи, — сказала Ольга. — Ещё нет.
— А когда можно?
— Когда поймёшь, где просыпаться.
— Спойлеров не будет?
— Только один, — она посмотрела прямо перед собой, туда, где мир делался гуще. — Ты сам попросил меня молчать.
Слова легли, как печать. Снаружи темнота стала плотнее, и мотор вдруг кашлянул, сбившись с ритма. Я тронул газ — педаль ушла в пол, как в губку. На секунду показалось, что мы стоим, хотя спидометр показывал движение.
Радио шевельнулось последним усилием и выдало шёпот, очень близкий, будто говорящий сидел между нашими креслами: «Марку. Вскрыть. Сейчас.»
Бардачок щёлкнул сам. Конверт лежал сверху — ровный, аккуратный, как только что запечатанный. На клапане, под слоем типографской пыли, трепетало новое: ПРОСНИСЬ.
— Видишь? — сказала Ольга. — Мы подошли к краю.
— К какому именно?
— К тому, где ты решаешь, кто из нас двоих сегодня настоящий.
Я втянул воздух, будто его стало меньше. Мир снаружи сгладился до единственного тона, и этот тон зазвенел в ушах. Я понял, что миг моргнуть и миг провалиться — одно и то же.
— Хорошо, — сказал я. — Тогда держись крепче. Если я усну — это будет специально.
— Не забудь главное, — прошептала она.
— Не выходить. Не подходить. И… не включать камеру?
Она кивнула.
Я положил ладонь на конверт — тот был холодным, как зеркало. И в этот холод легла ладонь Ольги — ледяная, но вдруг живее всего на свете.
— Ты сам попросил меня не говорить, — повторила она уже совсем тихо. — Я просто исполняю.
Глаза закрылись ненадолго — как мигает лампочка перед тем, как перегореть. Когда я их открыл, дорога стала ровной белой полосой, как постельный простынь: чистый, без единой складки, зовущий лечь.
Я моргнул ещё раз — и понял, что следующая сцена начнёт сниматься без моего участия.
Мир погас не сразу, а будто отдался эхом — как лампочки в подъезде, когда кто-то играет с рубильником. В глазах плыло молоко, внутри гудела пустота, и только руль под ладонями ещё держал меня в реальности.
— Ты спишь, — сказал кто-то рядом.
Голос был мой.
Я дёрнулся, повернулся — на пассажирском сиденье сидел я сам. Такой же, только чуть моложе, чуть наглее. Сигарета «Ява» в зубах, улыбка кривая, глаза уставшие, но весёлые. Он выглядел, как я на старых кассетах: студент, хулиган, вечно в погоне за кадром.
— Вот и встретились, — сказал «я». — Давненько, братец.
Я сглотнул и обернулся к Ольге. Она не исчезла — сидела на своём месте. Но её лицо было закрыто вуалью тумана, как будто я смотрел на неё сквозь матовое стекло.
— Что это значит? — спросил я. — Почему нас трое?
— Потому что ты делишься, — ответил «я». — Каждый раз, когда не выбираешь. Каждый раз, когда оставляешь «а что если». Вот и плодятся версии.
Он щёлкнул зажигалкой. Огонь вспыхнул — и я заметил, что пламя двигается назад, в сторону фитиля, как будто горение идёт в обратную сторону.
— Ты врёшь, — сказал я. — Я никогда не был таким.
— Серьёзно? — он выпустил дым. — У тебя есть кассета. Перемотай и убедись.
Я машинально потянулся к бардачку. Конверт там дрожал, будто внутри кто-то пытался выбраться наружу. Я дёрнул руку назад.
— Не слушай, — тихо сказала Ольга. — Это ловушка.
— Ловушка? — я рассмеялся нервно. — Да вокруг одни ловушки.
— Но не все они для тебя, — её голос дрогнул, но я почувствовал в нём странную уверенность.
Тем временем мой «двойник» ткнул пальцем в дорогу.
— Видишь будку? — спросил он. — Там ответ.
Я снова увидел телефонную будку на обочине. Теперь она горела изнутри мягким зелёным светом, словно аквариум. Внутри что-то шевелилось.
— Не подходи, — повторила Ольга. — Марк, слышишь? Не делай этого.
Но моё второе «я» уже открыл дверь машины и вышел наружу. Его шаги были беззвучными, как у киноплёнки без звука. Он шёл уверенно, как будто давно ждал этой сцены.
Я хотел остановить его, но ноги не слушались. Пальцы вцепились в руль, словно кто-то прибил их к коже.
— Если он дотронется… — начала Ольга.
И в этот момент будка вспыхнула ярким светом.
Я зажмурился. Когда открыл глаза — рядом снова сидел я. Но уже другой. Старше. С морщинами, с пустыми глазами. Тот самый, что смотрел из зеркала.
— Зря не открыл, — сказал он сипло. — Теперь мы будем повторять.
Его рука легла мне на плечо. Лёд. Яркий, кусачий холод пробрал до костей.
— Отпусти! — я рванулся, но он только сильнее сжал.
— Ты же хотел проснуться? — его улыбка была мёртвой. — Так проснись.
В этот момент радио ожило. Зашипело, затрещало — и вдруг включилось что-то знакомое. Голос диктора, хриплый, советский: «Внимание, авария на девяносто третьем километре…»
Я застыл. Это было прямое включение из прошлого.
«…водитель не справился с управлением… погибших нет, но…» — голос оборвался.
— Что значит «нет»? — прошептал я. — Меня же похоронили. На фото — гроб!
— Фото врёт, — сказала Ольга. — Но не всё.
Я схватил конверт. Теперь на нём проступили новые слова: «НЕ БУДКА. КАССЕТА.»
Я понял, что конверт — это не письмо. Это сценарий. И кто-то постоянно дописывает новые ремарки.
Старший «я» посмотрел на меня и хмыкнул:
— Ну давай, режиссёр. Решай. Снимать или жить.
Я прижал конверт к груди. В голове всё смешалось: похороны, отец, авария, будка, кассеты, камера. Голоса спутались в один хор, и среди них я отчётливо услышал голос ребёнка — мой собственный.
  
«Папа, включи фонарик. Мне страшно.»
И тут я понял: это не воспоминание. Это запись.
Камера сама включилась. Красный индикатор горел, и объектив смотрел прямо на меня.