Небо в кармане 5 (СИ)

Состояние полной беспомощности, когда от тебя ничего не зависит. Бесит. И ничего не сделать, остаётся набраться терпения и ждать. Мгновения, растянутые в минуты.
Потом скорость упала, лужи-то не везде оказались, самолёт просел, а поскольку так и шёл боком, то врубился в снежную слякоть со всей своей авиационной нетерпимостью к твёрдым земным поверхностям. Да так, что только ледяные брызги во все стороны веером полетели. Словно фонтан под фюзеляжем заработал, крылья от ударивших по ним брызг загудели. Я даже испугался, что полотно пробили. Не и мне, само собой, тоже досталось, надуло в кабину воды, словно ледяной душ принял.
  
Потом сцепление появилось, выровнял аппарат, отрулил к своему ангару. Из кабины вылез мокрый, вода с меня ручьём бежит. Первым делом к печке кинулся, нужно было в срочном порядке от промокшей одежды избавиться. Холодно, промёрз моментально, зуб на зуб не попадает. Разделся, закрутился вокруг буржуйки, поворачиваюсь то одним боком, то другим, сушиться пытаюсь.
Таким и нашёл меня в ангаре Кованько, в нательном мокром белье, продрогшего до синевы.
— Орёл! — хмыкнул, оглядел меня с ног до головы. — Докладывай, как слетал?
— Ваше превосходительство, — вытянулся и приступил к докладу. — Полёт в обе стороны прошёл нормально, техника отработала без замечаний.
Кованько покосился на мои босые ступни, я переступил с ноги на ногу, поёжился.
— Да грейся ты уже, — полковник махнул рукой и подтянул к себе серую промасленную скамейку. Прямо так, ничего не подложив под, г-м, шинель, плюхнулся на неё и мрачным голосом проговорил:
— Что нормально слетал, и техника отработала без замечаний, это хорошо. Плохо то, что там, — он с многозначительным видом покосился куда-то на крышу ангара. — Уже обо всём знают. Так что одевайся и поехали. Вызывают нас обоих.
— Мокрое же всё, — возопил.
— Ничего, потерпишь, — встал со скамейки полковник. Понаблюдал за моей несчастной физиономией, покряхтел, с какими потугами я пытаюсь в мокрый комбинезон влезть и смилостивился. — Хорошо, дома переоденешься.
— Кто хоть вызывает? — пользуясь тем, что начальник немного оттаял, задал самый главный для меня вопрос. — Сам?
— К великому князю поедем, — после короткой паузы всё-таки соизволил ответить Александр Матвеевич. — И мой тебе совет, Николай Дмитриевич, ты уж не перечь там, выслушай спокойно, что тебе скажут.
Я лишь кивнул головой в ответ. А что? Совет ведь дельный, я и сам не собирался что-то лишнее говорить. Но и достоинство своё тоже блюсти намерен, от принципов отступать не собираюсь. Тут же как? Спросят за дело — отвечу. А если выговаривать за что-то пустое вроде тех надуманных обвинений начнут, так по обстановке ориентироваться буду…
  
Глава 4
 
Мария Фёдоровна, императрица и по совместительству жена и мать, с утра была не в духе. Не в духе, это ещё слабо сказано, она просто кипела от возмущения после вчерашнего позднего разговора с Ольгой. Своенравная девица ни за что не хотела понимать, что своими необдуманными поступками дискредитирует императорскую семью в глазах общественности.
— Ну какой общественности, mamá? Это наше-то спесивое окружение общественность? Которое так и трётся вокруг тебя и papá, лебезит в жалких попытках заслужить хотя бы малую толику вашего благосклонного внимания и получить от этого хоть какие-то преференции, — возражала дочь. И легкомысленно добавляла. — И о каких поступках конкретно ты говоришь? Не понимаю. Что-то я ничего плохого в своих действиях не нахожу.
— А твои прогулки с младшим Шепелевым в Гатчине? Что ты на это скажешь?
— Я тогда немного заблудилась, и князь любезно согласился меня проводить, — не растерялась с ответом Ольга и победно улыбнулась.
Видимо, та прогулка оставила о себе приятные воспоминания, раз дочь так расцвела. Мария Фёдоровна недовольно поджала губы:
— Проводил? — взглянула строго. — Под ручку? На виду у всех?
Но дочь не обратила никакого внимания на строгий взгляд маменьки. И недовольно поджатые губы тоже проигнорировала, не до того ей было, чтобы замечать все эти мелочи. Она продолжала думать о чём-то своём и тихонечко улыбаться этим своим мыслям.
— Было скользко, я даже один раз упала, — вспомнила о столкновении и последующем своём падении на снег, и краска смущения залила щёки. — Николай Дмитриевич оказался настоящим рыцарем, самым галантным образом подал мне руку и помог встать. И потом просто вынужден был взять меня под руку.
— Господи, какой ещё рыцарь? Откуда ты это взяла? Опять начиталась этих своих бульварных романов! — рассердилась Мария Фёдоровна. — А эти твои выходки! Почему опять от охраны убежала? Ты же взрослая девушка, а иногда ведёшь себя, как ребёнок.
— Как кто? — упрямо вскинулась Ольга и нахмурила брови. И стала удивительным образом похожа на своего отца в гневе. — Я давно уже не ребёнок. С кем хочу, с тем и гуляю. И разве в Гатчине настолько опасно гулять, что обязательно нужна охрана?
— Не уводи разговор в сторону! Нельзя быть такой упрямой и своенравной. Ты должна служить примером своим подданным и, в отличие от них, от простых людей, не можешь поступать так, как тебе хочется. Положение обязывает, сколько раз можно повторять одно и то же? А ты что делаешь? Какой-то молодой человек позволяет себе с тобой всякие вольности. Не с кем-нибудь, а с великой княжной! Стыдно!
— Никакие вольности он не позволял. И вообще, ты сейчас о чём говоришь? О каких именно вольностях?
— М-м, — замялась Мария Фёдоровна. Пошедший не туда разговор перестал ей нравиться. Но она не была бы императрицей, если бы не умела находить выход из любого неловкого положения. — Ты что, не могла найти себе кого-то лучше, чем этот нищий поручик из захудалого провинциального рода?
— Вы же сами ездили смотреть на показательные выступления князя. И даже личной аудиенции удостоили тогда в ложе, не так ли? Что изменилось с тех пор? А в газетах пишут, что нищим он стал после того, как papá…
— Ольга! — мать строгим голосом оборвала дочь на полуфразе. — Верить всему тому, о чём пишут бульварные газетёнки, верх легкомыслия. И вообще, почему ты читаешь эту жёлтую прессу? Странный выбор. Газеты, романы…
— Я хочу быть в курсе того, чем живёт наша империя. И если эти, как ты говоришь «бульварные газетёнки» не закрывают, значит, они для чего-то нужны. Между прочим, в них пишут, что papá поступил несправедливо, когда отобрал у Николая Дмитриевича его же собственное имущество. И, кстати, чем тебе романы не нравятся? Какой вред они несут? Это же просто развлекательное чтиво.
— Если твой отец так поступил, значит, он вынужден был сделать именно это. Ты же не знаешь всех причин такого решения и уже делаешь скоропалительные выводы, — императрица, а сейчас она выступала именно в этой роли, встала и с осуждением посмотрела на дочь, сверху вниз. — Жаль, что я напрасно надеялась на твоё благоразумие. С этого дня я запрещаю тебе читать любую бульварную прессу. И встречаться с этим мальчишкой тоже запрещаю. Ты меня поняла?
— Но, mamá, — воскликнула Ольга и сжала кулачки. — Ты ещё запрети мне из своей спальни выходить!
— Если это пойдёт тебе на пользу, обязательно запрещу, — холодом в голосе императрицы можно было воду замораживать. — Пора подыскивать тебе подходящую для замужества пару. Это сразу заставит тебя повзрослеть.
— Но-о, — такого завершения разговора Ольга не ожидала и явно растерялась. Однако быстро взяла себя в руки, упрямо сжала губы и приподняла подбородок. Строгий взгляд матери встретила своим, упрямым, не отвела глаз в сторону.
  
Мария Фёдоровна, императрица в данную минуту, но никак не мать, вышла, плотно притворив за собой дверь. Ольга же продолжила какое-то время сидеть, потом медленно встала, подошла к окну и уставилась долгим, ничего не замечающим взглядом, куда-то вдаль. Через несколько минут шумно выдохнула и решительным голосом произнесла:
— Это мы ещё посмотрим!
А Мария Фёдоровна в этот момент раздумывала, каким образом разрубить этот Гордиев узел с поручиком. Поручиком? А служит он в Гатчинской школе, где начальником этот, как его? Кованько! Государыня удовлетворённо улыбнулась, довольная своей памятью — она её снова не подвела. А над Кованько кто стоит? Сандро! Значит, надо обязательно поговорить с Александром, кровь не водица, разбавлять её нельзя…