Королева Бедлама

– Господь всемогущий! – прошептал судья Пауэрс, у которого только что глаза на лоб не лезли. – Это не лорд, а леди!
– Господа, господа! – прогремел сзади чей-то голос. Затем застучали по полу трость и каблуки. Главный констебль города Гарднер Лиллехорн, эдакий этюд в пурпурных тонах (весь наряд его, от чулок до треуголки, был фиолетовый), прошествовал вперед и грациозно замер, положив руку на серебряный набалдашник черной лакированной трости в виде львиной головы. – И дамы тоже, – добавил он, покосившись на Полли Блоссом. – Лорд Корнбери попросил вас сесть.
В дальнем конце зала, где была уже не почтенная публика, а толпа, захихикали и заболтали. Лиллехорн в бешенстве раздул ноздри и вскинул подбородок с черной эспаньолкой – точно занес над собравшимися топор.
– Нехорошо, – уже громче заговорил он, – проявлять такую неучтивость. Где ваши прославленные манеры?
– Прославленные? Это ж когда мы успели прославиться? – прошептал Мэтью судья Пауэрс.
– Если вы не сядете, не слыхать нам сегодня речи лорда Корнбери… точнее, его соображений. – Лиллехорн не бросал попыток справиться – нет, не с сопротивлением, скорее с потрясением публики. Он ненадолго умолк и промокнул блестящие губы носовым платком, украшенным по новой моде – вышитой монограммой. – Да сели, сели уже! – с некоторым раздражением зашипел он, точно унимая непослушных детей.
– Лопни мои глаза! – прошептал Талли, когда они с Мэтью (и все остальные в зале) наконец сели и, насколько это было возможно, угомонились. Сахароторговец отер рот, рассеянно отметив боль в уголках губ. – Кого вы видите – мужчину или бабу?
– Вижу… нового губернатора, – отозвался Мэтью.
– Умоляю, продолжайте, сэр! – обернулся Лиллехорн к лорду Корнбери (его рука так крепко стиснула при этом львиную голову, что побелели костяшки). – Публика в вашем распоряжении.
Сделав рукой жест, который любой уважающий актер воспринял бы как оскорбление в адрес театра, заслуживающее вызова на дуэль, главный констебль вернулся на свое место в дальнем конце зала, откуда мог наблюдать за поведением толпы. Мэтью решил, что Лиллехорну не терпится посмотреть, как ветер славы потреплет Корнбери перышки.
– Спасибо, мистер Лиллехорн, – молвил губернатор, обводя собравшихся налитыми кровью глазами. – В первую очередь хочу поблагодарить горожан за то, что вы сюда пришли, и за гостеприимство, оказанное мне и моей супруге. После долгого морского плаванья человеку необходимо время, дабы прийти в себя и в должном виде предстать перед людьми.
– Сдается, времени вам не хватило! – прокричал какой-то остряк с галерки, воспользовавшись тем, что его лица не было видно за клубами сизого дыма.
– Несомненно, – благодушно кивнул лорд Корнбери, а затем ужасающе улыбнулся. – Но отдыхать будем в другой раз. Сегодня я хотел бы перечислить несколько фактов о вашем городе – то есть о нашем городе, разумеется, – и сделать несколько предложений касательно его дальнейшей жизни и процветания.
– Ох, господи помилуй! – тихо простонал судья Пауэрс.
– Я беседовал с вашими олдерменами, главным констеблем и многими ведущими коммерсантами, – продолжал Корнбери. – Я внимательно слушал и, надеюсь, многое узнал. Надо ли говорить, что я не без колебаний принял сие назначение от моей кузины – королевы.
Лиллехорн предостерегающе стукнул тростью по полу: мол, только посмейте засмеяться – ночь в кутузке вам обеспечена.
– От моей кузины – королевы, – многозначительно повторил Корнбери, будто смакуя сладкое лакомство; Мэтью подумалось, что у этой леди чересчур мохнатые брови. – А теперь позвольте вкратце обрисовать текущее положение дел.
Следующие полчаса собравшиеся в зале ратуши были не столько увлечены, сколько усыплены заунывной речью лорда – вокальные и ораторские способности у него были отнюдь не выдающиеся. Может, платья он носить и умеет, размышлял Мэтью, а вот доносить свои мысли до публики – нет. Корнбери рассказал о процветании мукомольного и кораблестроительного ремесла, затем упомянул тот факт, что население города достигло пяти тысяч человек и что английский народ теперь считает Нью-Йорк не замшелым колониальным городишкой на грани гибели, но многообещающим предприятием, в которое можно выгодно вложить деньги. Он принялся вещать, как в один прекрасный день Нью-Йорк превзойдет Бостон с Филадельфией и станет главным торговым узлом новой Британской империи. Только сперва нужно вернуть груз железных гвоздей, по ошибке отправленный в город квакеров, дабы как можно скорее восстановить уничтоженные недавним пожаром здания, – деревянным гвоздям он, видите ли, не доверяет. Затем губернатор пустился в пространные рассуждения о том, что Нью-Йорк имеет потенциал стать центром фермерской деятельности, если в округе разбить яблоневые сады и тыквенные бахчи. Далее, примерно на сороковой минуте сухого изложения собственных соображений, он вдруг поднял тему, которая немало взволновала горожан.
  
– Нельзя допустить, чтобы этот промышленный и торговый потенциал был растрачен впустую, – сказал Корнбери. – А он будет растрачен, если не положить конец ночным попойкам, в результате которых горожане вынуждены подолгу отсыпаться по утрам. Как я понимаю, трактиры у нас открыты до тех пор, пока последний… хм… джентльмен не вывалится на улицу. – Он ненадолго умолк, обвел взглядом аудиторию и ляпнул без всякой задней мысли: – Посему я намерен постановить: отныне все трактиры будут закрываться в половине одиннадцатого вечера. – Тут же в зале поднялся ропот. – Также я запрещу трактирщикам обслуживать рабов и краснокожих…
– Минутку, сэр! Секундочку!
Мэтью и все сидевшие впереди обернулись. Пеннфорд Деверик встал и, негодующе сдвинув брови, сверлил губернатора орлиным взглядом:
– Что это вы выдумали насчет закрытия трактиров в такую рань?
– Разве это рань, мистер Деверик? Вас ведь так зовут?
– Да, я мистер Деверик, верно.
– Это отнюдь не рань, сэр. – Вновь на лице губернатора заиграла ужасающая улыбочка. – Десять тридцать вечера – это очень даже поздно. Разве нет?
– Нью-Йорк вам не ребенок, которого нужно вовремя укладывать спать, сэр.
– И напрасно! Я изучил этот вопрос. Задолго до отъезда из Англии я советовался с учеными мужами, которые высказывали мнения о неэффективном использовании рабочей силы в связи…
– К черту их мнения! – рявкнул Деверик: голос его громким ножом резанул по ушам, если про нож можно сказать, что он громкий; многие в зале невольно поморщились, а Деверику-младшему явно захотелось провалиться сквозь землю, такое у него было лицо. – Вы хоть знаете, сколько предприятий в Нью-Йорке зависят от трактиров?
– Зависят, сэр? Неужто им непременно надо, чтобы работники могли до поздней ночи потреблять крепкий алкоголь, а по утрам были не в силах исполнять свой долг перед собой, своей семьей и городом?
Уже посреди этой реплики Деверик замахал на губернатора рукой:
– Трактиры, лорд Корнблоу…
– Корнбери, – поправил его губернатор (оказалось, его голос тоже мог резать уши). – Лорд Корнбери, я вас попрошу.
– В трактирах проводят деловые встречи предприниматели, сэр, – продолжал Деверик. Щеки его начинали пылать не хуже нарумяненных щек губернатора. – Спросите самих трактирщиков, кого угодно, их тут вон сколько! – Он принялся тыкать пальцем в различных персонажей. – Вот сидит Джоэл Кюйтер. Бертон Лейк, Тадеуш О’Брайен…
– Да-да, не сомневаюсь, что здесь их в достатке, – перебил его Корнбери. – Полагаю, вы и сами владеете трактиром?
– Лорд губернатор, позвольте! – К публике, кивая львиной головой на трости, вновь вышел гладкий, если не сказать скользкий, главный констебль Лиллехорн. – Раз уж вас не успели должным образом познакомить с мистером Девериком, позвольте довести до вашего сведения, что он в некотором смысле представляет все нью-йоркские трактиры и трактирщиков разом. Мистер Деверик – торговый маклер. Именно его неустанными трудами и заботами все городские заведения обеспечены элем, вином, продовольствием и так далее.