Полуночные поцелуи (ЛП)

На самом деле, в случайные моменты, когда я размышляю, играя соломинкой с лимоном или рисуя на столе или испариной на бокале, неожиданная улыбка расцветает при мысли о нем, мое сердце бьется сильнее от одной только мысли.
Со вчерашнего дня, когда Отис повел меня на футбольный стадион этим величественным, благонамеренным жестом, я изо всех сил пыталась решить, что мне следует с нами делать. Я знаю, что это должно быть, и что мы оба хотим, чтобы это было между нами, но все это не высказано. Все то время, когда мы нарушали правила друг для друга, было в спокойном взаимопонимании. Все эти затяжные взгляды и прикосновения были взаимными в тайном согласии.
Однако скоро все это изменится. Потому что у меня есть замечательный план, тот тип плана, который не провалится. Потому что завтра после игры Отиса, когда он вернется домой, выиграет он или проиграет, я буду там. У меня на лице будет нарисован его номер, а в руке будет моя собственная маленькая записка для него:
Резерфорду
Обведи одно
Как на счет того, чтобы ты был мои парнем?
ДА, НЕТ
— Что ты пьешь?
Сразу же ошеломляющий аромат отчаяния и дешевого одеколона пропитывает воздух вокруг меня. Медленно поворачиваясь, я бросаю непонимающий взгляд на странного парня, который нагло сел рядом со мной. Когда он не понимает намека и остается на месте, расправив плечи, как будто он думает, что он что-то значит, я поджимаю губы.
— Кислота. Хочешь немного? — монотонно замечаю я. Я поднимаю бокал за него.
Он рассматривает предложение в веселом замешательстве и пожимает плечами, придвигаясь ближе ко мне.
Я не отстраняюсь, не желая показаться неловкой.
— Ты горячая штучка.
Знаменитые последние слова, я думаю, немного оскорбленные тем, как мало усилий он прилагает, чтобы приударить за мной. Честно говоря, если бы я была неряшливым парнем, я могла бы лучше ухаживать за женщиной. Закрыв глаза, я проглатываю комок отвращения, поднимающийся к моему горлу, и вместо этого быстро бормочу:
— Иди нахуй.
Собрав все самообладание, на которое я способна, я снова смотрю на него и улыбаюсь. Наклоняясь вперед, я маню его вперед изгибом пальца, проецируя фальшивое очарование желания каждым трепещущим движением моих глаз. Его голова придвигается ближе. Я останавливаю его, когда моя щека касается его щеки, и шепчу:
— Я знаю, что я горячая, но от тебя плохо пахнет. Кыш, — я отстраняюсь и отсылаю его прочь безрассудным взмахом руки.
— Что за хуйня? — придурок бросает на меня зловещий взгляд, его грудь выпячена в попытке казаться мачо. — С кем, черт возьми, ты думаешь, ты разговариваешь, сука?
— Очевидно, с дегенератом-шимпанзе, — я вытягиваю руку перед собой, не совсем касаясь, но зависая достаточно близко, чтобы побеспокоить его. — Пока, барсук.
Французский немного сбивает его с толку, но он быстро приходит в себя.
— Ты, блять, слишком толстая, чтобы так разговаривать, сука, — шипит он, выскальзывая за пределы досягаемости руки. В первый раз, когда он сказал «сука», я была готова забыть об этом, потому что для него это был момент удара по самолюбию. Но в этот второй раз… — Тебе должно быть повезло, что я вообще пришел поговорить с тобой.
Повезло? Сначала этот парень называет меня толстой, как будто это заставит меня встать на колени, рыдать и сосать его член в знак одобрения, а теперь это. Сказать, что я по-королевски зла, это ничего не сказать.
Однако у меня нет времени отреагировать и бросить ему в лицо свои собственные адресные оскорбления, прежде чем он опрокидывается на стол, разбрасывая напитки и устраивая беспорядок. Поначалу я сбита с толку тем, что только что произошло, частично убеждена, что женщина-невидимка действительно существует. Затем я вижу.
Элиза, должно быть, слышала, что он сказал, и именно она ударила его. Ее рука все еще поднята, кисть сжата в кулак, пальцы скрючены над большим пальцем в ужасной форме, ее грудь вздымается. Прямо сейчас она выглядит чертовски сексуально, и это не только потому, что она ударила парня ради меня, но и потому, что она сделала это, не взъерошив ни единого волоска.
 
— Кто теперь жирная сука, ты, мерзкий ублюдок! — визжит она.
Я прикрываю рот рукой, тронутая количеством ругательств, которые она использовала, чтобы защитить мою честь.
Через ее плечо я вижу, как собирается толпа, и, учитывая, что я принимала участие в изрядной доле публичных споров, я знаю, что примерно через тридцать секунд появится охрана. Чтобы избежать обвинения Элизы в нападении и сохранить преимущество анонимности, я выбираюсь из кабинки, хватаю наши сумочки и куртки, прежде чем взять Лизи за запястье и проталкиваться сквозь толпу собравшихся людей. Она спотыкается позади меня, протестуя против моей хватки, не обращая внимания на мое безумие. Я не останавливаюсь, пока мы не выходим из клуба и не направляемся к тому месту, где припарковались.
Измученная от напряжения, Элиза стонет и плюхается на бордюр, потирая лодыжки. Хмуро глядя на меня, она рявкает:
— Для чего это было?
— Ты только что напала на парня. Я пыталась спасти тебя от тюрьмы, — я на секунду сгибаюсь пополам, чтобы отдышаться, прежде чем сесть рядом с ней. Моя юбка слишком короткая, и моя голая задница царапается о бетон. Я поджимаю ноги, чтобы меня не обвинили в публичном непристойном поведении.
— Тюрьма? — повторяет она в панике, быстро моргая, пока ее разум играет с этой мыслью. — Я не могу отправиться в тюрьму. Это новая прическа. — Элизе потребовалось больше часа, чтобы уложить прическу, и было бы обидно, если бы все эти усилия были потрачены впустую. — Ни за что.
Проносится порыв ветра, и я набрасываю наши куртки на ноги.
Она кутается в свое пальто из искусственного меха, зарываясь в него лицом.
— Подожди, — говорит она, задыхаясь, поворачиваясь, чтобы посмотреть на меня в панике. Она неловко расстегивает свой маленький клатч. — Я не закрыла свой счет.
Я кладу свою руку поверх ее.
— Это прекрасно. Они закроют его для нас в конце ночи.
Наверное, нам следует вернуться куда-нибудь внутрь. Ночь холодная, и тепло нашего отдыха начинает ослабевать.
Но когда я поворачиваю голову, чтобы что-то сказать Элизе, я замечаю, что она смотрит на меня. И не просто смотрит, а пристально наблюдает, ее глаза пронизывают меня насквозь, как будто она вглядывается в саму мою сущность. Ее щека покоится на коленях, руки обхватывают ноги, ладони потирают гладкие, как у модели, ноги.
Я повторяю ее позу и придвигаюсь ближе к ней, желая разделить наше тепло.
— На что вы смотрите, леди? — говорю я игриво-агрессивным тоном.
В уголках ее глаз появляются морщинки.
— На кого-то симпатичную.
Ее комментарий обезоруживает меня, и мое дыхание прерывается. Тем не менее, я стараюсь сохранять беззаботное притворство.
— Почему, Лизи, если бы я не знала тебя лучше, я бы подумала, что ты ко мне клеишься.
— Я серьезно, — она касается моей щеки.
Я замираю под ее прикосновениями, ее глаза завораживают.
— Ты такая красивая, и я просто хочу, чтобы ты это знала.
Я не знаю, что побудило ее сказать это. Может быть, это то, что сказал тот парень. Или, может быть, она помнит, как вышибала посмотрел на нее и едва взглянул на меня. В любом случае, искренность в ее словах согревает меня до глубины души. Я кладу свою руку поверх ее, на моем лице появляется благодарная улыбка.
То, что на мою внешность не обращают внимания из-за Элизы, меня никогда не беспокоило. По крайней мере, не совсем. Я знаю, что я привлекательна, и я также признаю, что кто-то более физически привлекательный, чем я, всегда будет существовать. Конечно, временами я чувствую себя неуверенно, сравнивая себя с ней или другими девушками, но это естественно. К тому же, я всегда умела оставаться равнодушной, когда что-то начинает по-настоящему влиять на меня.
— Я знаю. Спасибо тебе.
То, как она сияет, дает мне понять, что она понимает все, что я имею в виду.