Полуночные поцелуи (ЛП)

— Этого достаточно. Я могу говорить за себя, — выплевывает тренер сквозь стиснутые зубы.
Она отпускает меня и откидывается на спинку стула, оставаясь спокойной, ее вызывающий взгляд выжидающе устремлен на него.
Тренер несколько раз прочищает горло. Он начинает что-то говорить, у него вырывается прерывистый слог, прежде чем он снова замолкает. Он ерзает на своем месте и еще раз прочищает горло.
Его проявление нервозности, усугубленное тем, что только что сказала миссис Сахнун, придает мне уверенности говорить, проглатывать парализующий страх и стыд, которые заразили меня с тех пор, как Дженнер высадил меня перед домом тренера.
— Прежде чем вы что-нибудь скажете, тренер, я хотел кое-что сказать, — сидеть как-то нехорошо, поэтому я стою, заложив руки за спину. Между нами только кофейный столик, но я чувствую себя оторванным от него и этого момента.
Он сжимает губы в упрямую линию, его глаза опущены.
Это не обнадеживающая реакция, но я справляюсь. Я знал, что это будет трудно. Мама мне так и сказала. Мой психотерапевт тоже мне сказал. Это должно быть тяжело, и мне все равно нужно это сделать.
Ты делаешь это не для него. Ты делаешь это для себя, напоминаю я себе, повторяя слова доктора Тонера. Мои руки сжимаются в кулаки за спиной, и когда я снова заговариваю, я выражаюсь ясно. Я произношу медленно и обдуманно, тратя время на то, чтобы осмыслить каждую букву каждого слова, которое вырывается из меня, полный решимости не позволять своим эмоциям взять надо мной верх.
Доктор Тонер сказал мне, что даже если это не гнев, лучше общаться с уравновешенным человеком.
— Во-первых, я хотел поблагодарить вас за то, что вы не выгнали меня из команды, и за подготовку, которую вы мне давали последние три года. Я закончил среднюю школу, думая, что я лучший, кем только мог быть, и вы показали мне, что совершенствование постоянное, а совершенство — не фиксированное состояние. Это показатель, который всегда можно переопределить и переосмыслить заново, и уже одно это всегда помогало команде добиваться результатов и быть лучше.
Тренер поднимает голову, но его взгляд остается отведенным.
— Во-вторых, я хотел сообщить вам, что я решил остаться еще на год под руководством вас и Дагера. Я знаю, вы, возможно, слышали это от других, но я хотел сообщить вам о своем решении лично. Вы были правы раньше, и я не думаю, что смогу выйти в профессиональную лигу, не решив своих проблем. И если вы готовы оставить меня в своей команде в следующем году, я покажу вам, что могу быть лучше и что я изменился, точно также, как вы показали нашей команде, что у вас получается.
Плечи миссис Сахнун заметно расслабляются. Тренер сосредотачивается на моем галстуке. Он старый, и узор дурацкий, но он мой любимый — он принадлежал моему отцу, а до него дедушке.
— Наконец-то, я хотел… — я колеблюсь впервые с тех пор, как начал свой монолог. Я более или менее следовал сценарию, который мы разработали с мамой, но я отклоняюсь, так сильно желая, чтобы моя искренность проявилась. Я знал, что сказал что-то не так, еще до того, как тренер поднял меня со стула напротив своего стола и вышвырнул из своего кабинета, и я искренне пожалел об этом, когда поговорил с Гретой. Но только недавно я смирился с тем, насколько сильно тренер этого не заслуживал.
Я выпрямляю спину и выпячиваю подбородок, чтобы заставить себя посмотреть ему в глаза. Стыд велит мне низко опустить голову, но я борюсь с ним.
— Вы замечательный отец, тренер.
Он закатывает глаза, и меня охватывает паника, пока я отчаянно пытаюсь сохранить неподдельную искренность, которую чувствую. Дело не в том, что я хочу, чтобы меня оправдали за то, что я сделал. Дело в том, что я хочу, чтобы он знал, насколько я серьезен.
— На самом деле, это так. Действительно хороший отец. И я знаю это, потому что Грета сказала мне, что вы такой, и она всегда защищает вас. Я не относился к вам с тем уважением, которого вы заслуживаете не только как отец, но и как личность. Когда я с-сказал… — я изо всех сил пытаюсь подобрать правильные слова. Вместо того, чтобы пробираться дальше, я делаю глубокий вдох и даю себе минуту собраться с мыслями, прежде чем продолжить. — То, что я сказал, исходило из места ненависти и отвращения. Я не имел права так отзываться о вашем сыне. Мне никогда не следовало даже думать об этом. Я был запятнан желанием причинить вам боль так сильно, что я…
 
У меня перехватывает дыхание, и унижение разогревает прохладу в моих венах. Теперь я ничего не могу поделать, но наклоняюсь вперед, чувствуя тяжесть своего поведения. Раскаяние комом встает у меня в горле и щиплет глаза. Я снова не нахожу слов, поэтому с последним выдохом я прохрипел:
— Я действительно это имел в виду, когда говорил, что мне жаль. Мне так жаль, тренер. И вам тоже, миссис Сахнун. Я знаю, вы оба очень любили своего сына, и мне жаль, что я когда-либо сомневался в этом.
Глаза миссис Сахнун блестят. Тренер остается невозмутимым, но я чувствую на себе его взгляд. Я преждевременно вздрагиваю, готовясь к заслуженной словесной трепке по поводу всего, что я сделал не так. В этом не было бы ничего нового.
Только этого не происходит. Когда он говорит, его тон небрежен, а не суров, и характер у него свободный, не готовый к нападению. Я удивленно поднимаю голову, чувствуя себя так, словно перенесся в другое измерение.
— Если ты начинаешь в следующем году, нам нужно будет поработать над твоими рефлексами. Дагер и другие тренеры по нападению говорили мне, что твои маневры уклонения отстают на две четверти секунды от твоего среднего показателя в прошлом году, и, если ты действительно хочешь произвести впечатление на генеральных менеджеров в «Комбайне» в следующем году, тебе придется сократить время реакции.
И вот оно. Я сажусь, и разговор продолжается, тренер болтает о моем будущем в команде, ведя себя так, как будто ничего не произошло. Это, как если бы я зашел на обычную проверку эффективности за чашкой чая. От него не слышно ни трогательного монолога, ни ласковых слов прощения и благодарности. Мы просто делаем то, что у нас получается лучше всего: говорим о футболе.
И хотя он ничего не говорит мне прямо, даже после того, как пообещал это своей жене, он предлагает наполнить мой стакан лимонадом, и это говорит о многом.
Немного позже я отправляю Дженнеру смс с просьбой приехать за мной, показывая эмодзи с поднятым большим пальцем в нашем онлайн-чате, чтобы показать, что все хорошо.
Открывается входная дверь, и знакомый, красивый голос начинает говорить со скоростью мили в минуту. Волосы на тыльной стороне моих рук немедленно встают дыбом, а мое сердце сбивается с ритма, мое тело более живое, чем когда-либо.
— Эй-йоу, где майонез? Я дома. Правда, ненадолго. Я здесь, чтобы одолжить кое-какие вещи и поесть, прежде чем мне придется уйти. Папа, мне нужен твой очиститель для листьев. Не спрашивай. Это для дурацкого художественного проекта, который задумала Элиза. Она ходит в Wine'n'Paint и думает, что она долбаный Моне. Я уже проверила гараж и не увидела его там, так что не мог бы ты захватить его для меня? У меня такое чувство, что он в сарае, и я не хочу туда заходить. Повсюду паутина. Мам, я пойду в твою комнату, чтобы взять набор Van Cleef, который папа подарил тебе на день рождения в прошлом году, и ту милую сумку Burberry, которую мы купили во Франции на это Рождество. Завтра мне нужно пойти на вечеринку в честь Дня святого Валентина, и я попытаюсь выглядеть шикарно. И прежде чем ты что-нибудь скажешь, просто знай, что я ответственная взрослая девушка и ничего не собираюсь терять, так что избавь меня от нотаций.
Наконец, наступает пауза и раздается звук шагов босых ног по кафелю. Мы все замираем в гостиной при ее неожиданном появлении.
— Где вы, ребята? Нам нужно поторопиться. Я умираю с голоду, и я сказала Джеймсу, что встречусь с ним для педикюра примерно через тридцать минут, и, если я снова опоздаю, он заставит меня заплатить. Я знаю, вы, ребята, не хотите, чтобы я снимала деньги с кредитной карты. Мама? Папа? Сейчас не время играть в прятки. Подождите — вы двое поцеловались и помирились? Или мама наконец-то совершила убийство? Я надеюсь, что она была в перчатках. Давайте, где вы, ребята? — она издает очаровательное раздраженное хмыканье.