Полуночные поцелуи (ЛП)
— Итак, ты относился ко всем своим игрокам так же, как относился к нему… Зачем? Посмотреть, не покончит ли кто-нибудь случайно и с собой тоже? Тогда бы ты остановился? Это полный пиздец, тебе не кажется?
Папа непреклонно качает головой, прежде чем я заканчиваю говорить. Он сглатывает снова и снова, и все равно его слова выходят хриплыми, хрипловатыми от эмоций. Слеза скатывается из уголка его глаза.
— Это не просто. Я… — он прочищает горло. Когда он снова заговаривает, его голос звучит тихо и совсем не похоже на того ужасающего человека, который угрожал покончить с жизнью врачу, если он снова не реанимирует моего брата. — Я так обошелся со своим собственным сыном, и что потом? Я должен относиться ко всем остальным лучше, когда он единственный, кто действительно это заслужил? — Он снова качает головой. — Нет. Я не мог этого сделать. Нет.
— Две ошибки не делают одно правильным, — наши роли поменялись местами. Теперь я та, кто преподает ему урок.
— Я знаю это. Я знаю. Но как мне, по-твоему, жить с самим собой, а? Как я существую, зная, что являюсь источником стольких страданий? — он поворачивается, чтобы посмотреть на меня. У него красные глаза. Я не видела его таким опустошенным с тех пор, как… Ну, начиная с Джулиана.
Больно видеть, как кто-то настолько сильный опускается до такого, осознавать, что он притворялся сильным. Что в глубине души он считает себя никем, что заставляет его вести себя так, как будто он ничего не заслуживает. Из-за этого его трудно жалеть.
Трудно, но не невозможно.
Его логика не имеет для меня смысла. Я не могу пройти по пути, который он создал, из точки А в точку Б. Если бы я знала о неизбежных последствиях своих действий, если бы я знала, что последствия причинят боль не только мне, но и другому человеку, я бы этого не делала. Я бы воздержалась или, по крайней мере, попыталась.
— Ты мог бы быть добрее, — бормочу я. Дело не только в Джулиане или его игроках. Это также касается меня.
— Я мог бы. Должен был. И когда я был моложе, я снова и снова говорил себе, что я не буду таким, как мой отец, что я буду другим. Снова и снова я говорил это, а потом я вырос, и, не задумываясь, может быть, это произошло потому, что я не думал, я стал таким же, как он.
Трудно представить джедая жестоким. Но опять же, трудно представить моего отца в роли сына на месте Джулиана.
— Я не собираюсь быть такой, как ты, — яростно шепчу я, это заявление действует, как мольба к судьбе сделать это правдой.
Папа смотрит на меня с той же свирепой решимостью, что и у меня.
— Я надеюсь, что это не так, — наступает долгое молчание, прежде чем он заговаривает снова.
— Грета, — мягко начинает он, поворачиваясь, чтобы посмотреть на меня.
Я упрямо смотрю вперед.
— Я не могу изменить прошлое. Я сожалею об этом, но я не могу… Я не могу избавиться от того, что я сделал, и я не могу изменить себя в одночасье. Но я хочу, чтобы вы знали, что я постараюсь быть лучше. Мне следовало измениться с Джулианом, и я этого не сделал, но теперь я могу. Я постараюсь.
Я закрываю глаза, чтобы не закатить их заметно.
— Я хочу быть отцом, которого ты можешь хвалить за его спиной, когда его нет рядом, а не придурком, которого ты описываешь всякий раз, когда меня нет рядом.
Говорит ли он эту последнюю часть для того, чтобы обвинить меня или для того, чтобы обвинить меня в том, что я открыла свои чувства Отису, те самые чувства, которые были брошены ему в лицо, я не знаю. Все, что я знаю, это то, что он сказал это, показал это миру, признав свои ошибки так, как я никогда раньше не видела. И всю оставшуюся жизнь, если я увижу, что он поступает наоборот, я буду помнить этот момент и ненавидеть его за это немного больше.
— Хорошо.
— Я обещаю тебе, мой котенок, — он, кажется, недоволен моим ответом.
Я корчу гримасу.
— Я бы предпочла, чтобы ты не обещал. Мне больше не нужно разочаровываться.
Папа вздрагивает от моей прямоты, но остается невозмутимым.
— Я обещаю.
Я молча киваю. Я не доверяю себе, чтобы говорить. Момент кажется хрупким. Не каждый день мой папа бывает уязвим рядом со мной. На самом деле, в последний раз он говорил так эмоционально во время консультации по семейному горю, и даже тогда маме пришлось выбивать из него эмоции, вдохновляя психотерапевта предложить семейную терапию.
В этом мы похожи, папа и я.
— Итак, как… как мне это сделать? — спрашивает он, указывая рукой на надгробие.
— Сделать что?
— То, что ты здесь делаешь. С Джулианом.
Моя поза расслабляется, и я опускаю ноги, чтобы сесть, скрестив их.
— Что ты имеешь в виду? Ты просто поговори с ним, — я не упоминаю, что Джулиан отвечает мне взаимностью.
— Типа, разговор?
Я утвердительно киваю, и папа выглядит еще более озадаченным.
— Разве ты не отдаешь дань уважения?
— Я имею в виду, да, ты сделай это первым. А потом ты просто… — я жестом указываю между собой и могилой, — разговариваешь, о чем угодно.
— О чем угодно?
Еще один кивок.
Он вдумчиво относится к этому понятию.
— Все, что угодно, — через мгновение он начинает. Сначала он говорит о том, что скучает по нему, завидует тому, что Джулиан вознесся на небеса. Папа тоже хотел бы посмотреть на своего сына. Однако он довольствуется фотографиями и счастливыми воспоминаниями.
Далее он рассказывает о футболе, который он ласково называет «другим футболом», и сетует на то, сколько денег он потерял на неудачных ставках во время Премьер-лиги в этом году. Он сообщает Джулиану, что его любимая команда, «Арсенал», преуспевает в этом году, к большому огорчению отца. Он продолжает и продолжает, перескакивая с одной темы на другую, ему так много нужно сказать после того, как он никогда не делал этого раньше.
Меня это забавляет. Я никогда не слышала, чтобы папа был таким болтливым. Он не делает никаких пауз и тараторит без умолку, как человек, изголодавшийся по разговорам.
Это немного мило, даже подкупающе, наблюдать за ним в таком возбужденном состоянии. Я и раньше видела его чувствительным, особенно во время вечеров кино. Из нас троих скандалист — папа, а мы с мамой обычно равнодушны.
Но это совсем другое. Это не просто чувствительный Фарид Сахнун. Или отец Фарид Сахнун. Это игриво и беззаботно, с папой, сияющим от уха до уха, как будто он проводит лучшее время в своей жизни. Черт, он даже не улыбался так широко, когда мама взяла его на чемпионат мира на его день рождения.
Односторонний разговор затихает, и он удовлетворенно вздыхает. Приподнимая указательным пальцем крышку корзинки, он тянется за кусочком и замирает.
— Ты ничего не ела, — неодобрительно замечает он.
— Я не голодна.
— Ты уверена? — раздается шарканье, звук трущегося друг о друга нейлона, и вот так он вытаскивает пластиковый пакет из своей большой куртки. В нем лежат яблоки гала.
Нарезанные ломтиками яблоки гала.
И я не знаю, почему при виде этого у меня слезятся глаза, почему раздуваются ноздри, почему горло горит, независимо от того, сколько раз я сглатываю, чтобы погасить пламя. Я не знаю почему, но это не мешает мне протянуть руку, чтобы принять его подношение.
Он вздыхает с облегчением, как будто боялся, что я отвергну его нежный жест.
Пока я ем, я смотрю на своего отца во всей его несовершенной красе. И пока он смотрит, как я уплетаю кусочек за кусочком, улыбка на его лице становится шире, как будто это его кормят.
За все ошибки, которые он совершил, за всю боль, которую он причинил нашей семье в прошлом, и за все его неизбежные будущие неудачи, я люблю его. Даже если жизнь с ним не была идеальной, даже если иногда он делает меня несчастной, глубоко в моей душе гремит и тяжестью оседает в костях осознание того, что, в конце концов, что бы ни происходило между нами, всегда есть связь: Любовь. Моменты и жесты, подобные этим, заставляют плохое исчезнуть. Ясно, что, несмотря ни на что, он всегда будет моим отцом. Этот ущербный мужчина всегда будет любить меня.