Козацкие могилы. Повесть о пути
Тут он шасть куда-то вбок, а через мгновение, глядишь, появился с полною сулеёю под мышкой:
— Клюкнем, хлопцы, клюкнем, молодцы, чтоб и там дома у нас не тужили!
— Ты гляди, — говорили кругом, — ну и хитёр бывалый человек: где он только её прятал, да сам терпел и не пил?
— Не отхлебнул, ребята, ну ни капельки. А вон оно и пригодилось, теперь с сынками наречёнными разделю. Мат-тери его грошей кошелка, а выпью!
Он налил добрую чарку вскрай, так что кто-то сбоку аж крякнул: «Вот уж полна-широка — собака не перескочит!» — и пустил её по кругу…
— Ан и довольно. Оно не мешало бы усугубить, да кабы ещё полковник не пожаловал на угощение. Не годится по древнему казацкому закону пить на походе. Ну, расповедайте, как жили-поживали! Ох ты, Микита, и раздался, чисто медведь — посейчас кости скулят от таких лапищ. Попадет кто под горячую руку — и не почуешь, как дух пустишь на волю.
— А чего особенно говорить, — заскромничал Микита. — Как убежали тогда от панской челяди, так помаленечку до Запорожья и довлеклись. Вот разве что не позабыть молвить: мы ведь наскочили совсем ненароком на вашего побратима, Нестора Недолю.
— Братишка мой! Да каков он теперь, что поделывает? Господи Вседержитель, сколько лет не видались — как раз после Хотина! Вот уж не чаял радости ещё раз услыхать.
— Глядится вполне ничего — крепкий, даже не так чтобы поседел. На его собственном хуторе и застали, да ещё три дня он нас припрятывал. А больше уже не попадался — из-под Жёлтых Вод минули стороною. Ну, а что из дому слыхать?
— Эх, то долгая сказка, и не весьма счастливая — хоть кое о чём и вовсе бы позабыть. И ляхи после Пилявы, и татарва невдолге от Зборова — много лиха натворили. Но батьки ваши оба, благодаренье святой Троице, здоровешеньки — всё хозяйничают на покое.
А от степняков этих вместе отбились. Вот и тут мы целым своим загоном — и из Вербовцев наши, и лелюковцы с мытищинцами, и из иных соседних сел, всё гуртом веселее. Дома ещё плечо друг другу подставили. Ну и наделали журбы те вражины! Подстерегли раз на рассвете — да и шасть в село, так что люди запереться толком не поспели. Кого где застиг изгон — там и прятались. Спасибо, из Лелюков на подмогу примчались, да тут и свои опамятовались и выставили-таки басурман за околицу, — но только спервоначалу они немало кого в полон увели. Где-то уж по дороге чужие казаки отбили да домой повернули, кто ещё живой остался. Да только такая беда стряслась, Левко, что и сказать сразу тяжко — дивчину-то твою, Настёну Кучеренкову, степняки прямо из горницы подхватили — и поминай как звали. А уж краса-то была на всю округу, и вон оно что с нею сталось — может, даже навёл кто-то нарочно…
— Да не печальтесь, диду Панасе, не загибла она, тут с нами — можете посмотреть, жива-живехонька.
— Как так?!
— Да просто, — довольно ответствовал Левко. — Раз отправили нашу сотню спешно в Чигирин. И уже далеконь-ко от войска, ажно на Киевщине, наехали мы на татарский отряд, который прятался тишком в лесу. Увидали они, что их приметили, — и тотчас выслали богатую встречу. Посудачили мы и поспешили далей, но сотник, бывалая голова, и говорит: «Чтой-то очень мне сдаеётся, что та стая злодейская. Давайте-ка, хлопцы, проверим — чего они там в роще заховали? Хоть и есть от полковника наказ не встревать в стычки с союзником, — да ляд с ним на расстоянии. Только глядите в оба — чтобы ни один не ушёл!»
В долине разбились мы на три загона: один побольше спрятался в придорожной балке, а два поменее стали заходить с боков оврагами да буераками. И разом наскочили! А там, в рощице, людей наших повязанных да добра — видимо-невидимо — матушки! Татары врассыпную, мы за ними и давай бить…
А один одвуконь, да кони такие славные, на втором спутанная ремнями дивчина. Он наутёк, я за ним, — но не достаю, хоть плачь. А он нагоняет всё жарче, да ещё какой-то мешок кожаный сбросил — может, я около него попридержусь и отстану. Да чорта мне в том добре, а тут ещё откуда ни возьмись наперерез басурману Микита, и конь под ним тоже гонористый — поприжал, вижу: догоняет, и уже стремя в стремя идут, ноздря в ноздрю. Тут татарин развернулся и ятаганом на пленницу замахивается, но клинок у него раз! — и зацепился за ветку. Микита хвать его за голову, да и стянул с коня, только шея хряснула!
— Вот, я же говорил, — одобрительно хмыкнул Спека, — что кому даст хорошенько, тот враз окочурится. Чтоб его матери денег мешок! А чего ж ты его саблей-то не полоснул?
— Да где там! Так близко съехались, что негде было и размахнуться.
— Тут уж и я подскочил, — продолжил Левко. — Смотрю, у дивчины руки перевязаны сыромятным ремнем и к седлу приторочены, а сама наполовину уже сознания лишилась, откинула голову. Путы мы ей тотчас перерезали, опустили на траву; гляжу — а то ж наша Настя! У меня и сабля из рук вон. Пресвятая Троица! ну, как бы той Микита не подоспел? А он смеется и говорит: «Эй, на! забирай добро-то своё!» И Настя то хохочет, то плачет — совсем потерялась. Да от холодной воды маленько пришла в себя, и на том же коне её обратно повезли к нам. А всех остальных сотник назад по сёлам разослал под охраной. Мешок же, который татарин подкинул, полнёхонек, оказался серебряных да золотых — всё на товарищество пошло. Хорошо, что я на него не позарился!
— Не то продал бы свою Настю вчистую, — прибавил Микита. — А татарин-то знает смак, выбрал вместо грошей красулю. Поди не глуп — такая дивчина впору и самому султану, на золотой вес!
Левко весь вздрогнул.
— Да ты не серчай! Это ж я так, для примерной стоимости.
— А куда вы ятаган его подевали? Небось ведь дамасской стали? — спросил внимательный Спека.
— Ятаган Микита мне тоже отдал, — признался Левко.
Кто-то сзади обронил: «Это за Настей в приданое».
Левко сперва нахмурился, но скоро сообразил, что это подшучивают беззлобно, по-свойски. Вынул из пожен ятаган, и лезвие аж засверкало.
— Нате, полюбуйтесь.
— Вот так-так, чистый дамасский клинок! Ну и сабля! Вельможный был басурман — такую вещицу носил, — ахал да нахваливал старый казак.
— Диду Панасе! Раз уж она вам так по сердцу пришлась, то дарю на память.
Спека на миг закаменел, а потом пришел в сущий восторг.
— Сыне мой, да такое мне только снилось! Тут и умирать не надо! Ну, чем мне тебя отдарить-то? Разве вот возьми-ка в обмен мою — тоже доброго каления, обух запросто перерубит, — сказал он благодарно. — Как раз под Хотином со мною была.
И от радости снова пустился обнимать своих хлопцев.
— Эх, вот бы нам на панов таких сабель, да твёрдых рук, да толковых голов!..
Потихоньку в таборе всё погружалось в сон, и кучка людей, собравшаяся около земляков, стала таять — люди укладывались спать, полагая рядом с собою оружие: кто самодельное копьё, кто секиру на длинном топорище, тот косу, прикреплённую к древку наподобие пики, а который и простую дубину.
Левко и Микита с тревогою впервые вгляделись в оружие крестьян. Старый Спека тотчас приметил их озабоченность:
— Не дивитесь, что не сумели получше добыть. Полная справа есть лишь у тех, кто в прошлых битвах с бою достал, а так — кто во что горазд…
— Почему ж так? В одном нашем селе кузнецов было вдосталь! — оскорбился за земляков Микита.
— Эге, хлопче, было да сплыло. Счёту нет, сколько пароду в боях полегло. Вон под Пиляву люди шли толпами, и не перечтёшь — и крестьяне, и бондари, и плотники, и кузнецы — никто не остался дома, особенно из ремесленников. А которых паны заманили — да и поминай как звали, ни слуху ни духу от них не осталось. Помнишь Петра-коваля, которого ещё однажды батогами выпороли, а как он отлежался, то силою забрали в замок, — так и не вернулся больше. А уж каков был мастер! Ежели что закалить надобно, на всю округу никого лучше не сыщешь. Так что где уж этого доброго оружия было набрать — спасибо ещё топоры с косами нашлись…
— Секира — то справное дело, — отозвался сбоку один парубок. — Коли её на хорошее древко приладить да сделать сподручной, так и наилучший панцирь немецкий с головой вместе рассечёт, надо только толково вогнать, чтобы не соскользнула.