Прочь из чёрной дыры

«Медвежий турник» — или просто сосна, протянувшая над тропинкой ветку навстречу другой сосне. Отец отбежал назад и вскарабкался на эту ветку. Сидит наверху, в полной безопасности, и кричит, чтоб я не двигалась. А Генрих всё ближе. Он бежит на меня, вот он совсем рядом. Я слышу его дыхание, вижу бурую морду, стараюсь не смотреть на раскрытую пасть с красным языком и острыми белыми клыками. Я замерла, я всё делаю правильно, значит, всё будет хорошо? Но Генрих принял решение. Всё не будет хорошо. Укус, боль, а потом — словно онемение кожи. Как будто на кончиках зубов Генриха был обезболивающий состав. Я не чувствовала боли до тех пор, пока мы не приехали в больницу, но плакала всю дорогу. Оттого что сказка сломалась. И ещё из-за непоправимо испорченных джинсов. Я ведь была хорошей. Но почему всё закончилось плохо?
  
Чёрная дыра выплёвывает меня в прихожую в квартире Ли. Здесь темно, но я не включаю свет, хотя знаю, как это сделать. В глубине квартиры журчит джаз, пахнет жареной картошкой.
Пока я лежала в больнице, отец рассказал всем, как было дело. Он убедил и маму, и меня в том, что всё это время был рядом со мной, но ничего поделать не смог. Но теперь я вспомнила. Он сидел на дереве, в безопасности. А пёс нёсся на меня.
Я распахиваю дверь в комнату прабабушки. Там тоже темно. На фоне окна виден освещённый уличным фонарём силуэт Эльвиры.
— Отец был там! Со мной! — говорю я. — Он залез на дерево и кричал мне, чтоб я не двигалась. Но я испугалась и…
— И не ты одна, — замечает Эльвира. — Почему же ты считаешь себя виноватой?
Вместо ответа я зачем-то пересказываю ей всё, что со мной произошло. С того момента, как мы с отцом прошли под «медвежьим турником», до моей выписки из больницы. Вспоминаю даже, что больничная палата с решёткой на окне показалась мне тюремной камерой (я не уверена, что там была эта решётка, может, просто ветви кустов под окном так причудливо переплелись, но в моих воспоминаниях она реальна). Словно меня отправили в заточение, чтобы наказать за случившееся.
Эльвира — странная, и не стесняется этого, и я сама при ней перестаю стесняться. Даже плачу, и не просто роняю слёзы, а отвратительно шмыгаю носом и пускаю пузыри трясущимися губами.
Эльвира протягивает мне упаковку бумажных носовых платков, я пытаюсь успокоиться, но не могу. Пусть там, в лесу, я повела себя глупо, пусть я трусиха, и к тому же очень злая, потому что до сих пор придумываю всякие казни для Генриха и его хозяина. Да-да, и для ни в чём не повинного дрессированного пса, который просто выполнял команду. Но иногда после возвращения из чёрной дыры мне хочется умереть, потому что нет сил жить в мире, где это повторяется со мной снова и снова. Где отец, бабушка и прочие взрослые назначили виноватой во всём меня, а потом сделали вид, что ничего вообще не случилось.
Я жалею себя и жалуюсь на жизнь, а Эльвира терпит и не перебивает. Не произносит дурацких взрослых фраз типа «всё пройдёт», «в жизни всякое бывает» и самой отвратительной — «время лечит». С того случая в лесу прошло четыре года. Сколько раз я уже проваливалась в чёрную дыру? Время не лечит меня, а только делает больнее.
Эльвира молча сидит рядом в темноте, даже с утешениями не лезет, и непонятно, слушает или занята своими мыслями.
Но мне неважно, слушают меня или нет. Важно — что я наконец всё это высказала. Теми самыми словами, которыми об этом думаю. Ничего не приукрашивая и не скрывая (кроме падений в чёрную дыру).
— Я тебе очень сочувствую, — говорит Эльвира, когда потоки моих слов и слёз иссякают. Как будто ставит аккуратную точку.
Мы сидим у окна в сгущающейся тьме и молчим, каждая о своём.
Наконец я спохватываюсь. Сколько времени-то уже? Нашариваю в кармане телефон.
— Запиши мой номер, — говорит Эльвира. — На всякий случай. Вдруг ещё захочешь прийти… Мне приятно, что ты со мной посидела. Не люблю оставаться одна. Наедине с собой мне всегда так тошно. Как тогда, в лесу. В моём лесу.
Получается, что я не утомляла её своими жалобами на жизнь, а скрашивала одиночество. Хочется сделать для неё что-то хорошее, но что? И тут мне приходит в голову идея:
— А заведите собаку! С ней вы не будете одна! Только не мучайте, как в детстве.
Эльвира обещает об этом подумать и вместе со мной выходит в прихожую, чтобы закрыть входную дверь. Я прошу не рассказывать Ли о том, что приходила.
Я иду по холодной тёмной улице и раз за разом, с каким-то мрачным наслаждением, представляю, как отец карабкается на дерево. Ставлю этот эпизод на перемотку. Быстрее. Вперёд. Назад. Лазай-лазай. Вот бы отправить его в чёрную дыру, где он будет залезать на дерево миллион тысяч раз!
Генрих напал на меня не потому, что я притянула его своим страхом. И не потому, что не послушалась отца и запрыгнула на пень. А потому что не было у него выбора. Если хозяин крикнул «взять» — хорошая собака должна выполнять команду. Генрих, наверное, считал себя хорошей собакой. А кроме меня, «взять» на той поляне ему было некого.
То есть я стопроцентно не виновата в том, что случилось в лесу.
А кто виноват? Получается, что отец. Почему он не защитил меня? Ведь мог! Хоть бы на дерево подсадил, прежде чем лезть самому.
Но он испугался. Испугался и струсил. Не я, а он!
Пусть бы Генрих его и кусал! Его, а не меня!
Но Генриха натравил его хозяин, чокнутый выживальщик. Который собирался спрятаться от всех в своём дурацком погребе. Потому что сам всего боится! Увидел нас с отцом и испугался, что мы обнаружим его тайное убежище. И со страху дал собаке команду. Он трус! И это он во всём виноват!..
Тут я спохватываюсь. Что я сейчас делаю? Ищу виноватого. Совсем как бабушка, как отец, как все взрослые, которые назначают виноватым того, кто не может возразить.
А вот Эльвира хоть и взрослая, а обвинять меня не стала. Просто выслушала. Выслушала и услышала. Она — меня, а я — её. Интересно, сколько раз ей говорили: убежала в лес, сама виновата. А если бы даже и была виновата? Что, человека теперь пожалеть нельзя? На то, чтобы сказать «сочувствую», уходит столько же сил, сколько на «сама виновата». Если это так принципиально, можно сказать: «Хоть ты и виновата, но я тебе сочувствую!»
Сочувствую! Потому что тебе не повезло!
Я возвращаюсь домой, когда гости уже разошлись: мама пьёт чай, отец сидит перед телевизором и комментирует новости, перекрикивая ведущего.
Мне удаётся проскользнуть к себе в комнату, избежав объяснений. Сейчас ни с кем не хочется говорить. Столько мыслей в голове!
Мне просто не повезло. Пусть я схватила заклёпку, прыгнула на пень. Но ведь меня укусила собака! Мне было больно! Я имею право на жалость. И даже если никто другой не хочет меня жалеть, я сама могу сказать себе: «Вика, тебе не повезло. Это не потому, что ты какая-то не такая или сама во всём виновата. Просто ты случайно оказалась в неподходящее время в неподходящем месте. И к тому же в неподходящей компании».
И тут я внезапно понимаю, почему отцу и бабушке хочется назначить каждого, с кем приключилось что-то плохое, виноватым в его собственных бедах. Отец, такой взрослый, и бабушка, такая пожилая, всё ещё верят в детские сказки! В поверженное зло и торжествующее добро. Ведь если беда — это не наказание за плохое поведение, а случайность, то жить просто страшно! И зачем тогда быть хорошим, если всё непредсказуемо? Стараешься, стараешься, и вдруг реальность бьёт тебя по голове дубиной. Тут и сказочке конец!
Но даже если так, я всё равно останусь хорошей. Мысль о том, что ты хороший, поддерживает, когда всё остальное плохо. Я — хорошая. Со мной случилось плохое. Но я в этом не виновата.
  
  
ГЛАВА 17. ЭТО НЕ ЕРУНДА
 
Несколько дней привыкаю к мысли о том, что я не притягивала Генриха своим страхом. Он укусил меня, потому что у него просто не было альтернативы. Его спустили с поводка, и он достиг единственной доступной цели. Как самонаводящаяся ракета.