Маракотова бездна

– Помилуйте, юноша, на каком вы свете обретаетесь? Сэр Джон Биллингер – наш лучший жокей. На ровной дорожке я ещё могу с ним потягаться, но в скачке с препятствиями он меня сразу заткнёт за пояс. Ну так вот, ни для кого не секрет, что как только у Биллингера кончается тренировка, он начинает пить горькую. Это у него называется «выводить среднее число». Во вторник он допился до белой горячки и с тех пор буйствует. Его комната как раз под моей. Врачи говорят, что если беднягу не покормить хотя бы насильно, то пиши пропало. Слуги сего джентльмена объявили забастовку, так как он лежит в кровати с заряженным револьвером и грозится всадить все шесть в первого, кто к нему сунется. Надо сказать, что Джон вообще человек непокладистый и к тому же стреляет без промаха, но ведь нельзя допустить, чтобы жокей, взявший Большой национальный приз, погибал такой бесславной смертью! Как вы на это смотрите?
  
– А что вы думаете предпринять? – спросил я.
– Лучше всего насесть на него вдвоём. Может быть, он сейчас спит. В худшем случае один из нас будет ранен, зато другой успеет с ним справиться. Если бы нам удалось связать ему руки чехлом с дивана, а потом бы утром вызвать по телефону врача с желудочным зондом, он, голубчик, роскошно бы у нас поужинал.
Когда на человека вдруг ни с того ни с сего сваливается такая задача, радоваться тут не приходится. Я не считаю себя очень уж большим храбрецом. Всё новое, неизведанное рисуется мне заранее гораздо более страшным, чем оно оказывается на деле. Таково уж свойство чисто ирландского пылкого воображения. С другой стороны, меня всегда пугала мысль, как бы не навлечь на себя позорного обвинения в трусости, ибо мне с малых лет внушали перед ней ужас. Смею думать, что, если б кто-нибудь усомнился в моей храбрости, я мог бы броситься в пропасть, но побудила бы меня к этому не храбрость, а гордость и боязнь прослыть трусом. Поэтому, хоть я и содрогался, мысленно представляя себе обезумевшее с перепоя существо в комнате снизу, всё же у меня хватило самообладания, чтобы выразить своё согласие самым небрежным тоном, на какой я только был способен. Лорд Рокстон начал было расписывать опасность предстоящей нам задачи, но это только вывело меня из терпения.
– Словами делу не поможешь, – сказал я. – Пойдёмте.
Я встал. Он поднялся следом за мной. Потом, коротко рассмеявшись, ткнул меня раза два кулаком в грудь и усадил обратно в кресло:
– Ладно, юноша… признать годным.
Я с удивлением воззрился на него.
– Сегодня утром я сам был у Джона Биллингера. Он прострелил мне всего лишь кимоно: слава богу, руки тряслись! Но мы всё-таки надели на него смирительную рубашку, и через несколько дней старик будет в полном порядке. Вы на меня не сердитесь, голубчик? Строго между нами: эта экспедиция в Южную Америку – дело очень серьёзное, и мне хочется иметь такого спутника, на которого можно положиться, как на каменную гору. Поэтому я устроил вам лёгкий экзамен и должен сказать, что вы с честью вышли из положения. Вы же понимаете, нам придётся рассчитывать только на самих себя, потому что этому старикану Саммерли с первых же шагов потребуется нянька. Кстати, вы не тот Мелоун, который будет играть в ирландской команде на первенство по регби?
– Да, но, вероятно, запасным.
– То-то мне показалось, будто я вас где-то видел. Ваша встреча с ричмондцами – лучшая игра за весь сезон! Я стараюсь не пропускать ни одного состязания по регби, ведь это самый мужественный вид спорта. Однако я пригласил вас вовсе не для того, чтобы беседовать о регби. Займёмся делами. Вот здесь, на первой странице «Таймса», расписание пароходных рейсов. Пароход до Пары [18] отходит в следующую среду, и если вы с профессором успеете собраться, мы этим пароходом и поедем. Ну, что вы на это скажете? Прекрасно, я с ним обо всём договорюсь. А как у вас обстоит со снаряжением?
– Об этом позаботится моя газета.
– Стрелять вы умеете?
– Примерно как средний стрелок территориальных войск.
– Только-то? Боже мой! У вас, молодёжи, это считается последним делом. Все вы пчёлы без жала. Таким своего улья не отстоять! Вот попомните моё слово: нагрянет кто-нибудь к нам за мёдом, хороши вы тогда будете! Нет, в Южной Америке с оружием надо обращаться умело, потому что, если наш друг-профессор не обманщик и не сумасшедший, нас ждёт там нечто весьма любопытное. Какое у вас ружьё?
Лорд Рокстон подошёл к дубовому шкафу, открыл дверцу, и я увидел за ней поблёскивающие металлом ружейные стволы, выставленные в ряд, словно органные трубки.
– Сейчас посмотрим, что я могу пожертвовать вам из своего арсенала, – сказал лорд Рокстон.
Он стал вынимать одно за другим великолепные ружья, открывал их, щёлкал затворами и, ласково поглаживая, как нежная мать своих младенцев, ставил на место.
– Вот «бленд». Из него я уложил вон того великана. – Он взглянул на голову белого носорога. – Будь я на десять шагов ближе, этот зверь пополнил бы мной свою коллекцию. Надеюсь, вы хорошо знаете Гордона? [19]
Судьба моя зависит от пули,
А пуля – защита в неравном бою.
Это поэт, воспевающий коня, винтовку и тех, кто умеет обращаться и с тем и с другим. Вот ещё одна полезная вещица – телескопический прицел, двойной эжектор, прекрасная наводка. Три года назад мне пришлось выступить с этой винтовкой против перуанских рабовладельцев. В тех местах меня называли «бичом Божиим», хотя вы не найдёте моего имени ни в одной Синей книге. Бывают времена, голубчик, когда каждый из нас обязан стать на защиту человеческих прав и справедливости, чтобы не потерять уважения к самому себе. Вот почему я вёл там нечто вроде войны на свой страх и риск. Сам её объявил, сам воевал, сам довёл её до конца. Каждая зарубка – это убитый мною мерзавец. Смотрите, целая лестница! Самая большая отметина сделана после того, как я пристрелил в одной из заводей реки Путумайо Педро Лопеса – крупнейшего из рабовладельцев… А, вот это вам подойдёт! – Он вынул из шкафа прекрасную винтовку, отделанную серебром. – Прицел абсолютно точный, магазин на пять патронов. Можете смело доверить ей свою жизнь. – Лорд Рокстон протянул винтовку мне и закрыл шкаф. – Кстати, – продолжал он, снова садясь в кресло, – что вы знаете об этом профессоре Челленджере?
– Я его увидел сегодня впервые в жизни.
– Я тоже. Правда, странно, что мы с вами отправляемся в путешествие, полагаясь на слова совершенно неизвестного нам человека? Он, кажется, довольно наглый субъект и не пользуется любовью у своих собратьев по науке. Почему вы им заинтересовались?
Я рассказал вкратце о событиях сегодняшнего утра. Лорд Рокстон внимательно меня выслушал, потом принёс карту Южной Америки и разложил её на столе.
– Челленджер говорит правду, чистейшую правду, – серьёзно сказал он. – И я, заметьте, утверждаю это не наобум. Южная Америка – моя любимая страна, и если, скажем, проехать её насквозь, от Дарьенского залива до Огненной Земли, то ничего более величественного и более пышного не найдёшь на всём земном шаре. Эту страну мало знают, а какое её ждёт будущее, об этом никто и не догадывается. Я изъездил Южную Америку вдоль и поперёк, в период засухи побывал в тех местах, где у меня завязалась война с работорговцами, о которой я вам уже рассказывал. Да, действительно, мне приходилось слышать там много разных легенд. Это всего лишь индейские предания, но за ними, безусловно, что-то кроется. Чем ближе узнаёшь Южную Америку, друг мой, тем больше начинаешь верить, что в этой стране всё возможно, решительно всё! Люди передвигаются там по узким речным долинам, а за этими долинами начинается полная неизвестность. Вот здесь, на плоскогорье Мату-Гросу, – он показал сигарой место на карте, – или в этом углу, где сходятся границы трёх государств, меня ничто не удивит. Как сказал сегодня Челленджер, Амазонка орошает площадь в пятьдесят тысяч квадратных миль, поросших тропическим лесом, – площадь, почти равную всей Европе. Не покидая бразильских джунглей, мы с вами могли бы находиться друг от друга на расстоянии, отделяющем Шотландию от Константинополя. Человек только кое-где смог продраться сквозь эту чащу и протоптать на ней тропинки. А что бывает в периоды дождей? Уровень воды в Амазонке поднимается по меньшей мере на сорок футов и превращает всё кругом в непролазную топь. В такой стране только и следует ждать всяких чудес и тайн. И почему бы нам не разгадать их? А помимо всего прочего, – странное лицо лорда Рокстона озарилось довольной улыбкой, – там на каждом шагу придётся рисковать жизнью, а мне, как спортсмену, ничего другого и не нужно. Я точно старый мяч для гольфа – белая краска с меня давно стёрлась, так что теперь жизнь может распоряжаться мной как угодно: царапин не останется. А риск, милый юноша, придаёт нашему существованию особенную остроту. Только тогда и стоит жить. Мы слишком уж изнежились, потускнели, привыкли к благоустроенности. Нет, дайте мне винтовку в руки, безграничный простор и необъятную ширь горизонта, и я пущусь на поиски того, что стоит искать. Чего только я не испробовал в своей жизни: и воевал, и участвовал в скачках, и летал на аэроплане, – но охота на чудовищ, которые могут присниться только после тяжёлого ужина, – это для меня совсем новое ощущение! – Он весело рассмеялся, предвкушая то, что его ждало впереди.