Скорость. Дарьяльский дрифт (СИ)

Принесла его нелёгкая!
Завтра надо срочно лететь в Архонку, предупреждать Марусю и Семёна Семёныча. Устраиваться на работу?
Джапаридзе спутал все карты. Хоть отдавай машину обратно и отказывайся от участия в ралли.
На следующий день станица Архонская снова дружелюбно встретила меня ватагами пацанов, приглашением на обед от Маруси и отсутствием председателя.
  
Он уехал в район до вечера. Обещал вернуться к окончанию киносеанса.
— Да не переживай ты так. Семёныч знает, что делает. Если он тебе доверил машину, значит, наперёд продумал, что и как. Пошли до моей хатки, я тебе сейчас вкусно накормлю.
Я шагнул внутрь Марусиной казачьей избы, и время будто замерло.
Под ногами скрипнули половицы, прикрытые домотканым половиком с ромбами да зигзагами.
Увидев мой взгляд, Муся улыбнулась и стала объяснять:
— Половик не просто для красоты, а чтобы из щелей холод не дул. Помню, бабка всегда говорила: «Казак без половика — что конь без подковы». Так и живём веками. Проходи.
Я зашёл в комнату и осмотрелся. Слева — старый комод, рыжий, как лисий хвост.
Прямые, без выкрутасов, ручки — ровно такие, какие любили в старину: чтобы в темноте нащупал, даже если с похмелья.
Верх украшали царапины да потёртости — я представил, что раньше хозяин, войдя в дом, сваливал на крышку комода свою амуницию. И царапины — это следы от казачьих поясов с кинжалами.
Вряд ли такие борозды оставят детские ладони или женские украшения — кольца, серёжки и бусы.
Посреди горницы — стол, дубовый, потемневший от времени. На нём — идеально чистая вязаная скатерть с кистями.
Никаких следов жизни: ни кругов от стаканов, ни воска от свечи, ни крошки хлеба.
От стола веяло каким-то особым уютом.
Будто вчера здесь ещё сидели, пили чай с мёдом, спорили о политике да вспоминали, как при царе жили и чем советская власть лучше.
Кровать — целая крепость. Под стать хозяйке. Высокая, с горой подушек в наволочках с розами.
Покрывало — ручной работы, стёганое, с узором в виде солнца. На краю — одеяло, сбитое из овечьей шерсти, тяжёлое, пахнущее дымом и травами.
В углу — печь, белёная, с лежанкой. На устье — чугунок. Рядом — ухват да кочерга, будто только что отставленные в сторону.
— Печь-то топите?
— Да нет, давно уже газ у нас. Но если зимой холодно, то могу и затопить.
Я продолжал разглядывать её хоромы.
Окна украшены рушниками — белыми, с красной вышивкой. На одном — петухи, на другом — виноградные гроздья. Занавески — ситцевые, в цветочек, чуть выгоревшие на солнце.
А обои тоже с петушками, розовые.
Они немного выбивались из общего казацкого стиля. Наверно, Муся их сама подбирала.
Я сел на лавку, и подо мной скрипнуло дерево. В воздухе витал запах старых брёвен, сушёных трав и чего-то неуловимо родного — может, печёного хлеба, а может, пирогов.
Эта изба была как застывшая песня — о казаках, о войне, о жизни, которая ушла, но оставила след в каждом углу, в каждой трещинке на стене.
— Вон так, рукомойник. Руки мыть будешь?
— А то как же!
— А Лёнька мой, его каждый раз силком гнать надо.
Лёнька пытался улизнуть вместе со мной, но в последний момент профессор заставил везти его в Орджоникидзе.
Я помыл руки, поднимая носик деревенского рукомойника вверх, и мыльная вода стекала в эмалированное ведро, подставленное снизу.
Через пять минут передо мной дымилась тарелка с голубцами, от которых шёл такой пар, что хоть святых выноси.
Маруся устроилась напротив. Она достала бутылку с самогоном:
— Будешь?
— Нет, Марусь. Я же за рулём!
— Ну и правильно!
А потом без умолку сыпала новостями, перемешивая ложку в стакане с чаем так, что кусок сахара на дне гремел, как мелкий град.
— Вот Семён Семёнович опять своё… — она закатила глаза, отчего морщины у висков разбежались лучиками. — Вчера на собрании заявил: «Будем ещё технику покупать, что не используем, будет по потребкооперации с соседями делить, урожаем брать. А на вырученные деньги строить новый клуб!» А где деньги взять? В бухгалтерии — каждый рубль на учёте.
— А старый клуб-то чем ему не угодил?
— Так понимаешь, в церкви всё-таки клуб. Нехорошо как-то. Ты ешь, ешь. Это мои фирменные.
Я с наслаждением разламывал вилкой сочный голубец — капустный лист хрустел, а рис с мясом так и таял во рту.
Марусины фирменные голубцы были туго свёрнутые, как патроны в обойме, пропитанные ароматной зажаркой.
— А наша завклубом, — продолжала Маруся, наливая мне вторую чашку чая, — опять костюмы пересчитывает. Говорит, после прошлого концерта две юбки пропали. Да кому они нужны, эти папётки с блёстками? Разве что…
Тут она вдруг замолчала, подозрительно посмотрела в окно. За окном заскрипели ворота — кто-то подъехал на мотоцикле. Маруся вздохнула, доедая свою порцию, добавила:
— Опять этот. Ну, спасу от него нет.
— Кто? Хочешь, я ему объясню, он сюда дорогу забудет?
— Да, Петька-почтальон. Третий день за мной ухаживает, да только он не про мою честь. Я сама его отважу, вот ещё. Почтальонов я буду бояться.
Она встала, поправила передник и направилась к выходу.
Я счастливо улыбнулся.
Потому что в это мгновение изба ожила полностью — скрип половиц, звон посуды, запах еды и этих бесконечных разговоров, в которых сплетались колхозные дела, соседские сплетни и что-то такое тёплое, домашнее, от чего на душе становилось спокойно.
Я выглянул в окно. Теперь было понятно, почему Муся давала Петьке от ворот поворот.
Он был мелким и щуплым, похожим на молодого актёра Брондукова, сыгравшего Федула в «Афоне».
Я доел последний голубец, вытер рот салфеткой и подумал: вот она, настоящая казачья жизнь.
Было забавно смотреть, как почтальон Петька хорохорится, а Муся его прогоняет со двора.
Петька вроде как ревновал и выпытывал, кто у Муси в гостях. Он явно был неравнодушен к подруге Лёни.
Шансов у него ноль, но за отвагу и настойчивость я бы его наградил стопариком.
Но хозяйка была неумолима и в конце концов замахала на Петьку рушником с плеча.
Почтальон пообещал вернуться завтра, во всём разобраться и ретировался на мотоцикле.
Муся вернулась в дом.
— Добавки?
— Нет, какой там. Пошли на сеанс — опоздаем!
Мы решили сходить с ней в кино.
Тот вечер запомнился мне улыбками. Не приторно-сладкими, а тёплыми, лукавыми, как майское солнце после дождя.
Мы с Марусей шли по главной улице, и казалось, всё село высыпало на пороги — кто с вёдрами, кто с детьми на руках, кто просто так, чтобы перекинуться словом.
— Ой, парочка какая! — раздался знакомый хрипловатый голос.
— Это дядя Ваня, наш местный балагур, не обращай внимания, — шепнула моя спутница.
Тот сидел на лавке у забора, болтая ногами, и лущил семечки. — Лёнька-то где? Опять своему ГАЗону стихи читает?
Маруся важно приосанилась, поправляя платочек на плечах:
— Ага, целую поэму «Ода гаечному ключу» сочиняет! Говорит, к вечеру допишет…
Из-за плетня выглянула тётка, вся перемазанная в муке:
— Вань, да ты бы лучше за женой присмотрел! Она у тебя вчера с подругами в клуб собралась, а ты тут как сирота казанская.
— Да я-то ничего, присмотрю, — ответил дядя Ваня, — вот Лёньке-то не позавидуешь! Пока он свои детали точит, его Маруся с новым кавалером по кинотеатрам гуляет! А моя-то чай с подругами в клуб идёт.
Клуб «Родина» встретил нас уютным гомоном. В фойе у кассы толпились люди в очереди за билетами.
— Куда прешь! Колька, вас здесь не стояло!
— Ты чё? Я раньше тебя пришёл.
Внутри меня ждал сюрприз.
Билетёрша, строгая, но добрая женщина, качая головой, гаркнула:
  
— Ну-ка тише, молодёжь!
У касс волшебным образом воцарилась тишина.
— Сашок, проходи с Марией без билета! — крикнула Тома Петровна, подмигивая.
— Это за что такая честь? — спросили в толпе.