Парижский след

– Инспектор Сюрте [12], Анри Бертран. А вы, как я понимаю, доктор Реми?
– Да. Пациент там. – Врач показал на дверь палаты. – Постарайтесь не шуметь.
Бертран, будто не услышав просьбы, прокашлялся громко и вошёл в комнату. Полицейский бросил взгляд на раненого, на сестру – и снова перевёл глаза на доктора. Потом поморщился и, будто подбирая слова, произнёс:
  
– У нас вся прошедшая неделя чёрная: кражи, грабежи и три разбоя. Мы устали как гончие псы. Не хватало ещё и убийства. Но… если судить по характеру раны этого бедолаги, как думаете, что произошло там, на рю Серпант, у мастерской переплётчика?
– Кто-то подошёл к нему очень близко и всадил нож. Так что, если вы, несмотря на чёрную неделю, найдёте злодея, то сделаете Париж безопаснее.
Инспектор кивнул, задумался, потом пожевал губами и сказал:
– Я допрошу его, если, конечно, он сможет говорить, и потом поеду на место происшествия.
Реми не удивился, когда больной, будто поняв, что речь идёт о нём, шевельнул ресницами. Он наклонился к нему, и Клотильда тоже.
– Месье Дюбуа, – сказал врач, – здесь полиция. Вы в безопасности. Если сможете, ответьте: кто вас пытался убить и за что?
Сухие губы слегка дрогнули. Присутствующие замерли в напряжённом ожидании. Стало так тихо, что было слышно, как у инспектора тикают карманные часы.
– Се… ми… – звук оборвался.
– Семь… – эхом повторила Клотильда, не понимая, о чём это: о семи днях, что отмерит ему рана, или о седьмом смертном грехе, за который он теперь расплачивался?
Со двора донёсся беззаботный мальчишеский смех. Он на мгновение повис в воздухе и растаял, уступив место единственному звуку в комнате – хрипу умирающего. И в этой тишине, на границе между жизнью и смертью, поселилась тайна.
 
Глава 3
 
Телефонный звонок
 
27 июня 1894 года [13], г. Санкт-Петербург
В кабинете статского советника [14] Павла Константиновича Клосен-Смита тонкая, как жало, стрелка напольных часов перевалила на XI. Раздался бой, похожий на звон судового колокола. В натёртом воском паркете отражался зелёный абажур люстры. Лакированная карта Европы, висевшая на стене, играла бликами солнечных лучей. На столе взгромоздился письменный прибор из уральского змеевика, рядом – тяжёлый пресс-папье из того же камня и аккуратные стопки дел. Хозяин кабинета любил порядок и соблюдал его в одежде, бумагах и даже мыслях.
Сам Павел Константинович, не достигший возраста полста лет, производил впечатление кавалерийского полковника, подавшего в отставку. На эту мысль наталкивали военная выправка, загнутые кверху нафиксатуаренные усы и острая бородка с уже заметной проседью. Взгляд открытый, но, как у всех людей, понимающих своё превосходство над окружающими, чуть насмешливый.
На столе звякнул никелированный колокольчик телефона. Техническое новшество больше походило на забавную игрушку, нежели на средство управления департаментами министерства. Он снял трубку, и мелко задрожала мембрана.
– Клосен-Смит у аппарата, – ответил он. – Слушаю, ваше высокопревосходительство, – голос его стал мягче, но без тени подобострастия. – Простите, сколько? Сто тысяч? Да, понял… Ардашев в МИДе… Бумажки перекладывает… Скучает по настоящему делу… Будет исполнено…
Закончив разговор, он посмотрел на карту Европы и нажал кнопку вызова.
Появился секретарь – молодой человек в вицмундире с аккуратно зачёсанными волосами.
– Пригласите Ардашева, – коротко велел он. – И немедленно.
Секретарь исчез незаметно, как это умеют делать адъютанты, официанты и денщики. От него остался лишь едва уловимый запах одеколона «Элиотроп Блан».
Статский советник раскрыл кожаную папку. В ней лежал заготовленный для особенных случаев бланк на плотной бумаге с водяным знаком и уже проставленной печатью. На нём значилось: «Министерство иностранных дел Российской империи». Он взял перо, макнул в чернила и вписал в пустое место: «Ардашев Клим Пантелеевич».
Дверь скрипнула, и на пороге появился коллежский секретарь Ардашев. Он вошёл осторожно, но с достоинством. Двадцать шесть лет – возраст, когда фотографические карточки ещё льстят изображённым на них персонам. Бритый подбородок, тонкая нитка усов, гладко зачёсанные тёмные волосы. Фигура – подтянутая, как у фехтовальщика, да и форменный сюртук сидел на нём безукоризненно.
– Вызывали, Павел Константинович? – негромко осведомился он.
– Проходите, Клим Пантелеевич, – поднял голову Клосен-Смит. – Поговорим о деле, которое заставит вас перестать скучать и ждать окончания служебного дня.
– Внимательно слушаю, ваше высокородие.
– Несколько дней тому назад я прочёл небольшую заметку в «Тан» [15] о происшествии в Париже и весьма странном духовном завещании. Материал меня заинтересовал, и я затребовал телеграммой консульский отчёт. Мне его прислали с первым же курьером. Однако я и предположить тогда не мог, что заниматься этими событиями придётся нашему отделу. И вот только что я получил личное указание от Николая Карловича Гирса [16] отправить вас в Париж именно по этому вопросу. Полномочия вам предоставляются широчайшие. Вы получите, по сути, верительную грамоту для всех наших властей как за границей, так и в России. Любой чиновник, к которому вы обратитесь, будет обязан не только содействовать вам, но и выполнять ваши поручения. Понятное дело, что и злоупотреблять этим доверием не стоит.
Клосен-Смит взял справочник «Весь Париж» и, открыв на заложенной странице, принялся пояснять:
– Как пишет газета, 25 июня в парижскую муниципальную больницу на улице Фобур Сен-Дени привезли раненого – он получил удар ножом в грудь – уроженца Марселя Франсуа Дюбуа. Его подобрал какой-то студент в Латинском квартале, на рю Серпант, у мастерской переплётчика. В кармане у Дюбуа нашли вексель «Лионского кредита» на сто тысяч франков. И ещё одна находка – кружевной платок с двумя вышитыми латинскими буквами «H» и «C». – Он сделал паузу, давая подчинённому возможность осмыслить услышанное, и только потом добавил: – Придя в себя, этот уже немолодой парижанин потребовал вызвать нотариуса. Тот явился почти сразу. И Дюбуа продиктовал ему завещание, по которому ценная бумага должна быть передана российскому консулу для погашения и последующей передачи всей суммы «Убежищу для сирот» в губернском Ставрополе.
– Надо же! – воскликнул Клим.
– Да, ваши родные пенаты, – кивнул Клосен-Смит. – Из консульского отчёта известно, что врач – некто Поль Реми – очень постарался сделать всё возможное, чтобы спасти Дюбуа, но предположил, что больной проживёт от силы неделю из-за общего заражения крови. По словам полицейского инспектора, допросившего пострадавшего, на вопрос «кто ударил и за что?» потерпевший только пошевелил губами и произнёс что-то похожее на «се… ми…». Но точного смысла никто не разобрал. Теперь, наверное, это уже и не столь важно.
– В таких мелочах иногда заключается разгадка злодейства, – негромко вставил Ардашев.
– Вижу, вы уже в седле, – усмехнулся статский советник. – Но сперва – суть. Сумма, как вы понимаете, немалая. По курсу на сегодняшний день – тридцать семь тысяч пятьсот рублей. Происхождение их туманно. Да и откуда у работника переплётной мастерской взялись такие деньги? Консульство перевести эти средства на расчётный счёт не может, пока не установит природу появления ценной бумаги. А что, если она краденая? Банк, как ожидается, вексель примет, и сто тысяч франков перейдут на депозит консульства. Но обменивать их на рубли для последующего перечисления в сиротский приют пока нельзя. И вот вы, Клим Пантелеевич, и должны будете выяснить, кто такой Дюбуа, откуда у него появился вексель, кто ударил его ножом и за что.