Изолиум. Невозвращенцы

Фёдор бросился к пострадавшим, склонился над первым и потом над вторым, пытаясь растормошить.
– Дышат. Пульс есть, – прошептал, – но будто спят с открытыми глазами.
Илья лихорадочно щёлкал по клавишам.
– Уровень кислорода нормальный, – бубнил, не отрываясь от сенсоров, – углекислый тоже. Температура – ниже, чем на основном уровне, но не критично. Зато…
Застыл, глядя в одну точку экрана.
  
– Что? – спросила Оксана, которая всё это время не спускала глаз с туповатого лица первого солдата.
– Волна микрополей, – выдавил Илья.
– Не радио. Похоже на сверхнизкочастотный импульс, но датчики не калиброваны для диапазона. Даже не понимаю, что это… Накатывает слоями.
Следующий солдат, что стоял ближе к центру, судорожно сморщил лицо, вжал голову в плечи и, не произнеся ни звука, завалился набок. В ту же секунду у Даши в груди сдавило, будто сердце резко стало тяжёлым, а мышцы – ватными. Она попыталась сделать шаг, но ноги предательски подкосились. Рядом с девушкой Фёдор шумно выдохнул и прислонился к стене, покраснев лицом.
– Это не газ, – хрипло произнёс он. – Ничем не пахнет. Просто… туман в голове.
Овсянкин, единственный кто ещё сохранял внешнее спокойствие, сжал полуавтомат обеими руками и повернулся к Денису:
– Что это, Соколов?
Денис открыл рот, чтобы ответить, но не смог подобрать ни одного слова. Всё в сознании вдруг стало скользким, будто мысли покрылись жиром или слоем чужой ваты. Перед глазами поплыли тени, а комната казалась теперь размером со стадион. Видел, что Даша уже почти сидит на полу, опустившись прямо на ноги, а Илья продолжает судорожно дёргать сканер, будто тот мог спасти, – но и веки программиста начали медленно опускаться.
– Сонное поле, – сказал вдруг Овсянкин, и только потом понял, что произнёс это вслух.
– Сон… – повторила Даша.
Судорожно схватилась за колонну, оставляя на ржавчине две размытые полосы.
– Это биорезонанс, – простонал Илья, – но кто или что его генерирует?
Оксана, последняя из гражданских, медленно скользнула по стене, осела на бетон и закрыла глаза. На лице было выражение спокойствия, почти блаженства. Солдаты один за другим впадали в странное забытьё: кто-то в полусне хныкал и мычал, кто-то просто отключался, будто дергали рубильник.
Денис с трудом понимал, что происходит. Казалось – если дышать быстро, то можно отсрочить надвигающийся обморок. Он попытался встать на ноги, но поймал себя на том, что лежит, уткнувшись лицом в прохладный бетон. Рядом тяжело дышала Даша. Девушка судорожно сжала его ладонь. Денис хотел что-то сказать, но язык налился свинцом.
Парень почувствовал это в следующее мгновение – волну сонливости, накатившую внезапно и мощно, невидимый прилив. Веки отяжелели, мысли замедлились. Он видел, как Даша рядом схватилась за голову, пытаясь сохранить ясность сознания. В глазах мелькнуло узнавание – то же самое, что испытывал Денис.
– Что происходит? – голос Ильи звучал так, будто доносился сквозь толщу воды.
Денис с трудом повернул голову к Даше. Переглянулись, понимая друг друга без слов.
– Сонники, – выдохнул, с видимым усилием удерживая глаза открытыми.
– Это их… воздействие.
Оксана, чьи познания в психологии давали определённое преимущество, стиснула зубы, борясь с наваждением.
– Они здесь. Совсем близко, – прошептала Даша, голос дрожал от напряжения.
– Пытаются… подчинить наше сознание.
Овсянкин, единственный, кто сохранял относительную ясность мысли, схватился за излучатель.
– Защитите сознание, – приказал он. – Сосредоточьтесь на чём-то конкретном. Боли, воспоминании, любой сильной эмоции.
Денис попытался последовать совету. Сфокусировал взгляд на лице Даши, концентрируясь на чертах девушки, на знакомых глазах за стеклом маски. Это помогло – волна сонливости немного отступила, хотя и продолжала давить на сознание, пытаясь утянуть в глубину.
Третий солдат уже лежал без сознания, четвёртый боролся с сонливостью, опираясь на стену, но глаза закрывались, несмотря на все усилия.
И тогда раздался звук – сначала тихий, на грани слышимости, напоминающий скрежет ногтей по стеклу. Нарастал, приближаясь, превращаясь в хор шипящих, скрежещущих голосов, десятки существ одновременно пытались что-то сказать, но не могли произнести человеческие слова.
– Идут, – прошептала Даша, и в этот момент из бокового туннеля хлынули тени.
Погаши – бледные, истощённые фигуры с ввалившимися глазами, с руками, похожими на птичьи когти, с движениями одновременно дёрганными и странно грациозными. Существ было много – дюжина, может больше, заполнили пространство перекрёстка, двигаясь не как отдельные особи, а как единый организм, разделённый на множество тел.
– Огонь! – скомандовал Овсянкин, и боевики, сохранившие сознание, открыли огонь из модифицированных АК-107.
Автоматы, переделанные под энергетические карты, работали безотказно. Синие трассеры прошивали полумрак, впиваясь в бледные тела погашей. Некоторые падали, дёргаясь от попаданий, но большинство продолжало наступать, не чувствуя боли.
Денис передёрнул затвор своего АК, когда карта в магазине истощилась. Вставил новую, прицелился в голову ближайшего погаша и выпустил короткую очередь. Пули разворотили череп существа, но даже с разнесённой головой погаш сделал ещё три шага, прежде чем рухнуть.
Даша стреляла короткими, экономными очередями, но взгляд выражал не столько страх, сколько странное узнавание – погаши были кошмаром из прошлого девушки.
Илья активировал устройство помех, которое, по теории программиста, должно было нарушать мыслительную активность сонников. Некоторые из нападавших замедлились, но ненадолго.
Фёдор и Оксана держались вместе, прикрывая друг друга. Бывший следователь стрелял как профессионал: каждая очередь находила цель. Оксана, менее опытная, старалась держать погашей на расстоянии.
Один из солдат Овсянкина упал – погаш вцепился в горло, разрывая плоть. Кровь брызнула на стены и соседних бойцов. Второго окружили сразу трое, раздирая бронежилет.
– Отступаем! – крикнул Овсянкин, перезаряжая автомат.
– К северному туннелю! Быстро!
Денис схватил Дашу за руку, пробиваясь к указанному выходу. Вокруг крики, шипение погашей, грохот выстрелов, вспышки от попаданий – настоящий ад подземелья.
И вдруг Денис почувствовал, как чьи-то руки схватили сзади – не когтистые лапы погашей, а человеческие, сильные руки. Резкий запах чего-то химического ударил в ноздри. Сознание поплыло. Последнее, что увидел – Дашу, которую точно так же держала фигура в сером капюшоне, прижимая к лицу тряпку. Глаза закатывались, веки дрожали.
– Денис! – крик Овсянкина донёсся сквозь толщу воды.
Темнота накрыла.
Денис очнулся не сразу. Услышал разговоры людей, стук металла и шипение готовящейся еды. Почувствовал запахи: машинное масло, жареный лук и какую-то горькую траву. Затылок болел. Спина лежала на чём-то твёрдом. Руки и ноги казались тяжёлыми. Когда он открыл глаза, прежде всего его удивил яркий свет. Здесь было намного светлее, чем в сырых коридорах, где они шли раньше.
Резко сел, комната закружилась перед глазами, как детская карусель. Прижав ладони к вискам, Денис заставил себя дышать медленно и глубоко, пережидая приступ головокружения. Когда мир перестал вращаться, наконец смог оглядеться вокруг.
Камера – если помещение можно было так назвать – разительно отличалась от того, что ожидал увидеть. Никаких сырых стен, покрытых плесенью, никакой затхлости и темноты. Пространство, в котором он находился, было просторным, с высокими потолками, где на медных проводах висели старинные лампочки накаливания с вольфрамовыми нитями – такие, какие можно было встретить в музеях довоенной техники. Они излучали тёплый желтоватый свет, создавая почти уютную атмосферу, контрастирующую со стерильной голубизной Изолиума.
  
Больше всего Дениса поразил быт – на первый взгляд, здесь царила аскетичная чистота, как в хорошо оборудованной лаборатории или модульной больнице из рекламных роликов двадцатых годов, но, если приглядеться, в каждом предмете чувствовалась живая ирония. По обе стороны от двери стену украшали детские рисунки, приклеенные старым скотчем к белому кирпичу: ракета с улыбающимися человечками, синяя лисица с шестью хвостами, огромная надпись «РАЗРЕШЕНО ВСЁ». Между рисунками – самодельные плакаты: «Жить вечно – не преступление», «Питание каждые 6 часов», «Чистота – мать гигиены!». Над кроватью, собранной из ящиков и кусков фанеры, висел крошечный флаг СССР, но на полотнище вместо Ленина был нарисован кот с сигарой.