Шофер (СИ)
— Превосходно, — субинспектор наконец начал чинить карандаш, разбрасывая по столу стружки и кусочки графита, — а скажите, Сергей Олегович, вы ведь на фронте задержанных конвоировали?
— Приходилось.
— Ну вот тогда и отвезёте несовершеннолетнего Фёдора Ермолкина в колонию имени Дзержинского, что рядом с Дорогомиловской заставой, а как вы это сделаете, на извозчике, на трамвае или пешком, это уж вам решать.
Федька стоял, словно его огрели пыльным мешком, радужное настроение исчезло в один момент. Этот проклятый старикашка отдавал его в руки смертельного врага. Глядя на Травина, пацан внутренне приготовился к тому, что живым до колонии он не доедет. Косой сорвался с места, кинулся к двери, но там его перехватил Шмалько. И еле удержал, мелкий преступник бился, кусался и царапался. А потом почувствовал, как ноги отрываются от земли, пол стремительно удаляется, а воротник врезается в шею.
— В колонию, значит? — Травин держал его за шкирку, — отчего не отвести. Ну что, малой, поехали. Гражданин субинспектор, когда он должен быть в колонии?
— Не знаю, — Панов закончил чинить карандаш и теперь пытался собрать весь мусор на газетный лист, — вы как доберётесь, сообщите. Или если он по пути сбежит, тоже. Но искать его никто не будет, так, Фёдор?.
— Не он это, — заорал пацан, быстро сориентировавшись, — оговорил я его. Неправду сказал.
— Ну вот так-то лучше. Гражданин Травин, отпустите несовершеннолетнего, вы ему шею оторвёте, а он мне ещё нужен. Ну что, Ермолкин, дальше врать будем? Или я тебя Сергею Олеговичу отдам, он человек заслуженный, инвалид гражданской войны, на всю голову контуженный, — субинспектор захихикал. — Ему ведь ничего не будет, мало ли что на ум взбредёт. Так что ты иди, Фёдор, и подумай, стоит ли запираться. Трофим, давай его обратно в одиночку, пусть ещё посидит, может чего вспомнит. Все свободны, а вы, товарищ Травин, задержитесь.
Милиционеры подхватили пацана подмышки, и улыбаясь, потащили в коридор, Шмалько вышел вслед за ними, аккуратно прикрыв дверь.
— Чем же вы ему так насолили? — Панов вылез из-за стола, подошёл к окну, в котором, кроме скучного двора, ничего интересного не наблюдалось. — Не просто так он ведь на вас показал, причина должна присутствовать.
Травин рассказал, как в Сокольниках в воскресенье на него напали грабители, как он отобрал у них револьвер, который потом выбросил, и одному из них челюсть сломал, а другому — ногу. И что вместе с грабителями и этот мальчонка появился, только в драке не участвовал, а сразу убежал. Про двух крепких мужиков в кожанках, к которым этот Фёдор первым делом направился, Сергей говорить ничего не стал, во-первых, это всего лишь предположения были, а во-вторых, не хотел пока Коврова под удар подставлять. Субинспектор вернулся за стол, неаккуратным почерком записал клички бандитов и описание их внешности.
— Не они это, — задумчиво сказал он, — такие бы не стали мальца заранее подсылать, окно бы разбили и залезли, да и пытать Пилявского? Зачем им? Как думаете?
— С малым-то чего сделаете?
— С Федькой Косым? Подержу его здесь с недельку, сейчас он молчать будет, позже посговорчивее станет. А после отпущу, из трудовой коммуны он всё равно сбежит, и по нашим советским законам наказать его никак нельзя. Или что предложить хотите?
— Нет. Я могу идти? — Сергей подошёл к двери.
— Не смею задерживать, — Панов небрежно махнул рукой.
Дождавшись, когда Травин выйдет, он снял телефонную трубку, продиктовал телефонистке номер, и доложился уполномоченному по третьему району инспектору Хлебникову. Тот решение подержать мальчишку в изоляторе одобрил, а насчёт Травина обещал разузнать всю подноготную в Наркомвоенморе. Разговаривая, субинспектор взял лист бумаги, остро оточенный карандаш и начал быстро рисовать фигурки, соединяя их линиями. В центре он изобразил пузатого человека со скрипкой, от него линия пошла к молодой женщине с короткой стрижкой, рядом с ней Панов написал буквы Е и К. Силача с огромными бицепсами и широкой спиной он разместил в углу, а мальчишку в лохмотьях — внизу. Справа он нарисовал большой круг и поставил там знак вопроса. После этого художник медленно, словно сомневаясь, пунктиром соединил молодую женщину и силача, и нажал на рычаг телефонного аппарата, в слуховой трубке уже некоторое время кроме шипения ничего слышно не было.
— Заходи, — крикнул он.
В кабинет бочком зашёл Шмалько.
— Давно стоишь?
— Да минут пять, — агент хрустнул суставами пальцев. — За Травиным проследить?
— Ты вот что сделай, — Панов взял лист, лежащий на углу стола, протянул ему, — пацан наш в Сокольниках Травина видел с какой-то бабой, попробуй выяснить, кто она. И он в парке, оказывается, небольшое побоище устроил, два перелома и одно сотрясение, переломы серьёзные, значит, наверняка кто-то из грабителей в больнице отлёживается, а рядом их три — бывшая святого Владимира, Бахрушиных и психиатрическая. Ещё в исправдоме, но им, надеюсь, ума хватило туда не лезть. Здесь, на листе, их приметы, ты пробегись, посмотри, а как найдёшь, порасспроси, скажи, мол, показал на них Федька Косой, как на налётчиков, авось что вспомнят. Милиционера Кулебякина с собой возьми для солидности, он хоть и недалёкий, но выглядит грозно. А как закончишь, выясни, чем Кольцова занимается, не появлялся ли у неё кто подозрительный, но аккуратно, чтобы не напугать.
Лена Кольцова пребывала в приподнятом настроении, летний семестр почти закончился, и студентам давали целый месяц отдыха. О случайном знакомом Травине она если и вспоминала, то изредка, а о сопернице — только когда хотела сама себя назвать дурой. Она ходила по комнате и напевала, щурясь от бившего в окно солнца, новый сарафан отлично смотрелся в зеркале, а из кухни доносились запахи фруктового пирога — Глаша отлично его готовила, с яблоками, вишней и сахарной пудрой, которая превращалась в сладкую матовую плёнку. Хлопнула дверь, это пришла Янина Иосифовна, она по субботам возвращалась с работы в начале четвёртого. Её мужа шофёр привозил позднее. Хотя от Настасьинского переулка, где находился Гохран, до Варсонофьевского можно было пешком дойти за двадцать минут, Генрих Янович предпочитал персональный автомобиль.
— Леночка, — тётя заметила, что в комнату открыта дверь, — ты давно пришла?
Кольцова недовольно поморщилась, тётя Яна всё время пыталась влезть в её жизнь. Но деваться было некуда, дом, где они жили с отцом, разрушился, а мотаться по коммуналкам и стоять в очереди в туалет Лена не хотела. Периодически появлялась мысль о том, что можно вернуться к бывшему мужу в их роскошную профессорскую квартиру, но тут же исчезала.
— Полчаса назад, — крикнула она. — Глаша ушла за продуктами в лавку.
— Ну и хорошо, — лицо Янины Иосифовны, украшенное толстыми очками, появилось в дверном проёме, — завтра гости, не забудь. И обязательно пригласи своего молодого человека, я уже рассказала о нём Александровым, они жаждут его увидеть.
Два раза в месяц по воскресеньям Пилявская-Лацис устраивала посиделки, на которые приходили соседи, и обязательно какая-нибудь московская знаменитость. В доме номер четыре жили руководящие работники ОГПУ и других близких ей организаций, Михаил Степанович Александров, которого упомянула Янина Иосифовна, был руководителем Истпарта и вместе с женой Екатериной Долговой проживал в третьем подъезде на четвёртом этаже. Какое дело им, пожилым людям, было до её личной жизни, Лена понять не могла.
— Возможно, он будет занят.
— Ерунда, скажи, где он работает, я сама его найду, иначе ты никогда не выйдешь замуж.
— Тётя, хочу напомнить, что я уже была замужем.
— За кем, за Кольцовым? — Янина Иосифовна фыркнула, — за этим тюфяком, который и двух слов связать не может? Не смеши меня, деточка, тебе нужен настоящий мужчина, который сможет носить тебя на руках, а не тащиться за тобой на коленках.
— Это мещанство, — выдала свою любимую фразу Кольцова.
— Ну и что, — гордо сказала старая революционерка Лацис, и ушла на кухню раздражённо греметь посудой.