Прибежище из серы и тьмы (ЛП)

— Каликс? — Ее тон становится плаксиво-раздражающим.
Я бросаю на нее взгляд из-под ресниц и игнорирую ее оклик.
Бутылка падает на пол, и воздух в комнате наполняется рыданиями. — Это не так, правда? — плачет она, закрывая лицо руками. — Никто меня не любит. Не Азаи… И даже не ты. — Ее плач становится громче, а моя рука все еще на чешуе змеи.
Словно почувствовав мое настроение, змея сжимается слишком сильно, и ответный трескэхом разносится в воздухе. На мгновение ярко вспыхивает боль, но ее слишком быстро сменяет ярость. Схватив существо за горло, я вырываю его из своей руки и ударяю головой об пол — раз, другой, к третьему разу я размозживаю ему череп. Я позволяю мертвой змее упасть на пол, когда смотрю на свое теперь уже сломанное запястье.
  
Все это время рыдания моей матери продолжают наполнять комнату. Если бы я только мог наказать ее так же, как я наказываю своих змей, это, возможно, наконец-то заставило бы ее перестать плакать. Но нет, так не пойдет. Азаи нравится эта женщина, и он по-прежнему достаточно часто приходит, чтобы развлечься с ней. Если я лишу Азаи развлечений, то в этом доме не останется никого, на кого стоило бы посмотреть.
Я прижимаю безвольное запястье к груди и поднимаюсь на ноги. Рана заживет достаточно быстро, так что боль исчезнет, но я должен, по крайней мере, найти экономку и убедиться, что кость вправлена должным образом. Я на полпути к двери, как раз проходя мимо того места, где на диване лежит женщина, все еще всхлипывающая, когда ее рука вырывается и хватает меня.
Пораженный внезапным движением, я замираю, когда ее лицо — глаза опухшие и с красными ободками, губы приоткрыты, показывая розовый язык и источая аромат бузинного ликера — внезапно оказывается передо мной.
— Я испортила свое тело ради тебя, маленький засранец! — кричит она, встряхивая меня. — Я подарила ему сына! Гребаного сына! Все мужчины хотят сыновей, даже Боги. — Ее глаза расфокусированного мутно-зеленого цвета. Еще больше слез скатывается по ее щекам.
Я подумываю о том, чтобы сломать ей руку, чтобы заставить ее отпустить меня. Даже с моим собственным поврежденным запястьем это было бы несложно. В конце концов, люди слабее Смертных Богов. Опять же, однако, Азаи был бы раздражен, и иметь дело с ним из-за нее — еще большая проблема.
— Скажи мне! — Женщина снова трясет меня, дергая взад-вперед. Я чувствую, как сломанные кости моего запястья трутся и постукивают друг о друга, вызывая очередную вспышку боли в этом месте.
— Сказать тебе что, мама? — Я выдавливаю вопрос из себя, пытаясь сохранить контроль. Азаи говорит, что контроль — это то, что отделяет Божественное от мирского. Я должен контролировать свою силу и использовать ее только тогда, когда захочу… Хотя я хочу использовать ее постоянно. Зачем обладать силой, если ее нельзя использовать? В чем смысл?
— Ответь мне, — кричит женщина, ее нижняя губа дрожит, когда ногти впиваются в мои руки. — Ответь на мой вопрос. — О чем она меня спросила? Но прежде чем я успеваю спросить, она повторяет это.
— Ты любишь меня?
Люблю ли я ее?
Я полагаю,… Я должен. Не так ли? Во всех книгах, которые наставники Азаи заставляют меня читать, говорится, что каждый чувствует любовь. Истории, которые я читал, описывают это ощущение как всеобъемлющую привязанность. Но те, кто испытывает привязанность, похоже, наслаждаются временем, которое они проводят с объектами этой привязанности. Я ни разу не наслаждался присутствием моей матери, за исключением тех случаев, когда она забавляла меня своей очевидной одержимостью Азаи.
Когда он надолго уезжает, когда она знает, что он был с другими женщинами, она напивается до такого ступора, как этот. Должно быть, она наполовину сумасшедшая и бредит, раз задает мне этот вопрос. Но когда Азаи сообщает о своем возвращении, она меняется. Спешит привести в порядок свое лицо, принарядиться, подготовиться к его приезду — наблюдать, как она суетится вокруг, отдавая приказы домашнему персоналу, все равно что наблюдать за крысами, бегающими по лабиринту. Само напоминание заставляет мои губы дрогнуть.
Крысы в лабиринте…
Однако в книгах, которые я читал, люди не думают о тех, к кому они привязаны, как о крысах. Они не смеются над их попытками добиться любви от тех, кто никогда не даст им ее. Они не рассматривают возможность свернуть шею своим матерям за то, что те их раздражают.
— Нет, — наконец произношу я, обдумав свой ответ.
Лицо моей матери застыло в шоке, когда она уставилась на меня. Я морщу нос и отворачиваюсь. От нее пахнет кислятиной — почти как от чего-то, что слишком давно перезрело и вот-вот сгниет.
— Нет? — она повторяет мой ответ, как будто не совсем уверена, что расслышала его.
— Да, — говорю я с кивком, высвобождаясь из ее объятий. Ее пальцы ослабевают, опуская. — Я решил, что не люблю тебя. Это твой ответ.
Я поворачиваюсь, чтобы выйти из комнаты в поисках экономки, которая вправила бы мне запястье — я уже чувствую, как кость срастается, и ломать ее снова будет неприятно. Однако как только я подхожу к двери, моя мать что-то говорит у меня за спиной.
— Может быть, ты меня не любишь, — шепчет она. — Может быть, ты не способен на это — в конце концов, ты его сын, и после стольких лет я задаюсь вопросом, могут ли Боги вообще чувствовать любовь. — Я собираюсь ответить, когда она продолжает. — Ты даже не знаешь, что такое любовь, Каликс. Ты родился бессердечным.
Воспоминание исчезает, когда я чувствую, как вода стекает по спине моей туники, заставляя ткань прилипать к коже. Давние слова моей матери звучат у меня в ушах вместе с вопросом Кайры.
Ты любишь меня?
Чего ты хочешь?
Ты родился бессердечным.
— Каликс? — Голос Кайры заставляет меня посмотреть на нее — по-настоящему посмотреть на нее. Когда я рассматриваю ее, я замечаю все детали — части, из которых сложены черты ее лица. Она… прекрасна для меня. Совершенно идеальна, хотя я знаю, что это не так.
Согласно стандартам изучения анатомии, у тех, кто совершенен, равное расстояние между глазами, одинаковый с обеих сторон контур челюсти. Глаза Киеры симметричны, а вот линия челюсти — нет. Её нос слегка наклонён в одну сторону, но это придаёт её лицу эффект постоянного движения, будто она вот-вот повернётся, чтобы посмотреть на тебя.
Тем не менее она — самое потрясающее создание, что я когда-либо видел. Прошло бы десять лет или тысяча, и я бы всё равно не перестал восхищаться её несовершенными идеальными чертами. С ней я кончаю быстрее и легче, чем с кем бы то ни было ещё. Желание трахнуть ее снова, даже сейчас, не угасло, как бывало раньше. Мой интерес к ней так же силён, как в первый день, когда она посмотрела на меня своими серыми глазами и бросила вызов у моих ног…
Возможно, это то, о чем говорила моя мать. Возможно, это… и есть любовь.
— Каликс, ты меня пугаешь, — говорит Кайра, и я понимаю, что так и не ответил ей.
Качая головой, я снова сосредотачиваю свое внимание на ее лице. — Я хочу, чтобы ты знала, что никто не причинит тебе вреда, — говорю я ей. — Ты моя, и я не собираюсь позволять уничтожать мои вещи.
Ее губы подергиваются. — Боже, это… — Она прикусывает нижнюю губу, обнажая белые зубы, когда она погружает их в нежную розовую мякоть, похожую на лепесток. У нее вырывается фырканье, и она снова разжимает губу. — Это мило с твоей стороны, — заканчивает она. — Но я не думаю, что у кого-то из нас будет выбор, буду я или нет…
  
— Руэн не хотел сказать, что у тебя нет эмоций, когда дело доходит до убийства, — говорю я, прерывая ее и переходя к сути того, почему я выследил ее здесь.
Ее веселье исчезает в одно мгновение, и я как будто вижу, как ставни закрывают ее глаза, когда она отстраняется от меня. — Значит, ты все-таки пришел сюда из-за него.