Прибежище из серы и тьмы (ЛП)

— Кайра. — Боль волнами отдается в моей голове, и все они сливаются в одно мощное цунами, о подобном которому я никогда не слышала даже в сказках. Это ненастоящее. Этого слишком много. Всего этого.
Я не хочу говорить об этом. Я резко встаю, возвышаясь над ним, и хотя я отказываюсь смотреть вниз, я чувствую его внимание на себе. — Это не должно иметь значения, — бросаю я, а затем поправляюсь: — Это не имеет значения.
  
Я переступаю через его ноги и иду через комнату туда, куда бросила книгу. Наклонившись, я поднимаю ее и вытираю пыль, скопившуюся на обложке из-за того, что она скользила по полу.
— Если это не имеет значения, тогда почему ты попросила меня убедиться, что у них есть еда?
Мое дыхание вырывается из груди, когда голос Руэна проникает в мою голову. — Это не то, что я сказала.
Я не оборачиваюсь, но звук его ботинок, шаркающих по полу, и движение воздуха за моей спиной говорят мне, что он тоже встал. Мои плечи напрягаются от мягкого шелеста шагов, когда он приближается. Кладя книгу на край кровати я смотрю в стену, отказываясь смотреть ему в лицо.
— Ты сказала, что мне лучше отправить еду в тюрьму, — повторяет Руэн мои предыдущие слова, и мои руки сжимаются в кулаки. Все было проще, когда я ненавидела его, когда я ненавидела их всех. — Ты чувствуешь вину за то, что не подумала о них раньше, не так ли?
Я закрываю глаза, будто это способно выключить чувства, но, конечно, нет. Всё, чего я добиваюсь, — это лишаю себя вида окружающего мира и срываюсь головой вперёд в пропасть причин, почему, чёрт возьми, всё это так больно.
Наконец поворачиваясь и не заботясь о том, что Руэн даже ближе, чем я подозревала, его тело почти касается моего, я выдавливаю из себя следующие слова. — Какого черта я должна беспокоиться о человеке, который похитил меня у моей матери? Или о матери, которая позволила мне отправиться в Преступный Мир вместо того, чтобы спасти меня?
Образ лица Руэна мерцает передо мной. Черт. Черт. Черт. Нет. Я не могу плакать прямо сейчас. Я делаю глубокий вдох и пытаюсь проглотить слезы, но они остаются на кончиках моих ресниц, и вот-вот скатятся.
Рука Руэна поднимается, хлеб, забытый на полу позади него. Он обхватывает мою щеку и наклоняется, пока наши лбы не соприкасаются. Его глаза впиваются в меня, и ощущение жжения и зуда разрастается в моей груди и распространяется наружу.
— Можно хотеть любить кого-то и всё равно чувствовать себя преданным, — шепчет он.
Я закрываю глаза, ненавидя ощущение горячих слёз, которые вырываются наружу и катятся по щекам. Мои руки упираются в его грудь и отталкивают его. — Я не могу это объяснить, — признаюсь. — И не хочу.
— Хорошо, — его голос всё такой же мягкий. — Я не буду спрашивать снова.
Я снова открываю глаза и обнаруживаю, что мои руки парят перед моим лицом, не совсем касаясь, хотя все еще там, как будто они хотят либо вытереть слезы, либо скрыть следы от них. Я дышу неглубоко, весь воздух, который я пытаюсь вдохнуть, попадает в мои легкие на самый маленький дюйм, прежде чем его снова высасывают.
Отвернувшись от него, я убегаю в другой конец комнаты. Стены превратились в прутья клетки, но я не могу выйти в коридор; я не могу сбежать от него сейчас. Если я это сделаю, то другие могут увидеть мои слезы, и… Я скорее умру, чем проявлю такую слабость.
Я все равно хочу умереть, я понимаю. Я хочу, чтобы комната просто разверзлась и поглотила меня целиком, и полностью стерла мое существование. Я бы предпочла это, чем сказать ему правду.
— Кайра. — Его шаги, когда он подходит ближе, — предупреждающий звоночек.
Кислота обжигает мне горло.
Чувствуя его растущую близость, я приоткрываю губы, чтобы сказать ему… ну, я не совсем уверена, что я планирую ему сказать. Уходи? Оставь меня в покое? Это звучит как хороший выбор, но ни то, ни другое не выходит наружу, когда мне удается заговорить. Вместо этого это то, что я больше всего хочу скрыть: правда.
— Это больно, — шепчу я, мой голос настолько переполнен эмоциями, что выходит хриплым.
Шаги стихают, и на мгновение, когда воцаряется тишина, я задаюсь вопросом, не исчез ли Руэн просто-напросто. Я не могу видеть его, не обращая внимания на свои пальцы и ладони. Как будто я все еще решаю, что с ними делать.
— То, что она жива, причиняет боль? — Руэн звучит растерянно, но продолжает говорить легким, нежным тоном. Я подозреваю, это потому, что он понимает, что я на грани чего-то — возможно, срыва, и пытается быть добрым и утешить меня, как будто я испуганное животное. Будь я в любом другом настроении, я бы посмеялась над этим.
Я хочу, но… Если я что-то и знаю, так это то, что часто люди желают того, чего не могут иметь. Я не могу вернуть свою жизнь, свое детство или своего отца. Моя мать, появляющаяся сейчас? Живая? Мне от этого не становится легче. Это не заставляет меня чувствовать себя менее сиротой. По крайней мере, что касается моего отца, он не хотел умирать. Он не хотел оставлять меня, и, возможно, Ариадна не хотела оставлять меня в самом начале, но позже…
Кэдмон показал ей, какой будет моя жизнь. Она знала, как я буду страдать, если она останется в стороне, и все же она решила это сделать. Она приняла мою судьбу вместо того, чтобы пытаться бороться за меня. Она решила позволить мне отправиться в Преступный Мир, подвергнуться пыткам, стать убийцей.
Ни один ребенок не должен убивать, чтобы выжить, и все же мне приходилось. Я не могу перестать ненавидеть ее за это, хотя знаю, что должна быть благодарна за то, что она заботилась по-своему.
Я качаю головой в ответ на вопрос Руэна. — Нет.
Проходит такт, а затем его шаги раздаются снова. Они не останавливаются, пока передо мной не маячит тень и сильные руки не хватают меня за запястья, отводя мои руки от лица. Полночно-синие глаза Руэна, в глубине которых мелькают фиолетовые и королевски-пурпурные искры, цепляются за моё лицо с выражением, от которого у меня замирает сердце: растерянность… и — бог мой — забота.
— Она жива, Кайра, — заявляет Руэн. — Твоя мать жива, и ты не сирота. Ты не нежеланная. Это…
— Я знаю! — Я огрызаюсь, обрывая его. Мой голос срывается на втором слове. Я закрываю рот и сглатываю, прежде чем попробовать снова, на этот раз более мягким тоном. — Я знаю.
Его хмурый взгляд становится ещё мрачнее, но, как и пообещал, он не задаёт вопрос, который у него на языке. Он не спрашивает, почему новость о том, что она жива, причиняет мне такую боль. Почему я просто не могу быть благодарна.
Я все равно обдумываю ответ на невысказанный вопрос. Часть меня не хочет, уверена, что он не сможет понять. Такой человек, как он, который, без сомнения, боготворил свою собственную мать за ее самопожертвование, возможно, никогда этого не поймет. Он был бы вне себя от радости, если бы его мать была еще жива, но, как доказала его мать… она любила его достаточно, чтобы умереть за него.
Моя…
Нет. Я качаю головой. Будет лучше, если я оставлю эти мысли при себе. Они только расстроят его.
Я дергаю за запястья, которые он держит в своей хватке. — Отпусти. — Прошу я. Это не приказ, а шепот мольбы, и через мгновение он уступает. Мои руки медленно опускаются по бокам. Мои слезы высыхают, и я делаю долгий, прерывистый вдох.
— Мы должны сосредоточиться на том, почему книга не работает, — бормочу я, меняя тему, нуждаясь в этом, больше в чем, бы то ни было, прежде чем я окончательно разобьюсь. — Кэдмон жив, так что это не может быть из-за того, что его сила больше не действует на нее.
— Мы должны спросить его, — предлагает Руэн.
  
Я знаю, что он прав, но спросить его означало бы, что нам придется вернуться в тюрьму. Вернуться в тюрьму — значит снова увидеть ее. Отворачиваясь от него, я возвращаюсь к кровати и беру книгу. Держа ее в руке, я протягиваю ему.
— Ты должен отнести это ему. — Я поднимаю глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. — Ты должен быть тем, кто спросит его.
Потому что я не могу. Я не могу увидеть ее снова, если это в моей власти. Может быть, я не хочу, чтобы она голодала. Может быть, я не хочу, чтобы она умерла. Но я также не хочу встречаться с ней лицом к лицу. Я больше не хочу чувствовать себя такой чертовски отвергнутой.