Прибежище из серы и тьмы (ЛП)

Кайра
Когда день угасает и за окнами опускается ночь, слова Каликса все еще эхом отдаются в моей голове. Пожелав всем спокойной ночи, я оставляю Даркхейвенов в их новых покоях и направляюсь через холл к двери рядом с комнатой Мейрин. Я останавливаюсь, снова смотрю на пол и проверяю карманы, прежде чем подойти к двери, но не нахожу свою Королеву пауков. Со вздохом я понимаю, что Ара снова улизнула.
  
Паукам свойственно проявлять любопытство наряду с осторожностью, но в этой новой Академии мне не так спокойно с ее блужданиями. Она хорошо знала Ривьер, родилась и выросла там — по крайней мере, я так догадалась из воспоминаний, которыми она делилась со мной в прошлом. Ортус совсем не похож на Ривьер, и если бы я раньше заметила, что она отправилась со мной, зарывшись тайком в карман моих брюк, я бы, возможно, оставила её позади.
Я хмуро смотрю в пустые глазницы медного дверного молотка в виде животного с внешней стороны моей двери. Я видела множество диких животных, от кабанов до пятнистых кошек, в десять раз превосходящих размерами ручных уличных кошек в разных городах континента. Я не узнаю животное, из которого сделан молоток на моей двери. Пара клыков, похожих на кинжалы, торчит вниз из странной морды, напоминающей осьминожью — одно из немногих существ, которых я видела только в книгах. Узкие, щелевидные глаза смотрят прямо на меня, не мигая, и у меня возникает непреодолимое желание сорвать эту мерзость с двери и швырнуть в конец тёмного коридора.
Со вздохом я поворачиваю ручку и вхожу в комнату. Тьма сочится из углов, скрывая большую часть пространства в тенях. То немногое, что я вижу, говорит мне, что комната похожа на те, что выделили Даркхейвенам: просторная, с вычурной мебелью, но пропитанная затхлостью и гнилью.
Единственное окно, достаточно широкое, чтобы в него могло пролезть тело, но не настолько широкое, чтобы пропускать много лунного света. Посередине стеклянной панели выступает железная рама с защелкой, открывающей ее неровно по центру, ниже, чем, по моим представлениям, должно быть. Приглушённый свет, пробивающийся сквозь стекло, — единственное освещение, позволяющее разглядеть остатки когда-то, возможно, красивой комнаты, которую теперь пожрала коррозия.
С другой стороны, я спала и в местах похуже.
Напоминание о том, что я не всегда была здесь — под каблуком Богов, как их отпрыск и заложница, — почти заставляет меня думать о своей жизни ассасина как о чем-то из сборника рассказов.
Всего за несколько коротких месяцев изменилась вся моя жизнь, и я тоже.
Глаза щиплет, нос дёргается от пыли, покрывающей мебель и всё вокруг. Я прохожу по каменному полу к кровати. Довольно большая, по обе стороны от неё стоят тумбы. На потёртых деревянных поверхностях — два канделябра и коробка со спичками. Чиркнув одной, я зажигаю свечу на большем из подсвечников, внезапно понимая, что, возможно, это единственные предметы в комнате, не покрытые слоем грязи и пыли.
Нахмурившись, я поднимаю канделябр и разворачиваюсь, оглядывая остальное помещение..
Это не школа… это тюрьма. Каликс указал на нечто столь ужасающе очевидное.
Ривьер был школой. Терры каждый день приводили комнаты в безукоризненную чистоту. Окна были вымыты. Стены были выцветшими от времени, но не провисшими и заплесневевшими от запущенности. Если бы мне пришлось угадывать, я бы сказала, что в этих комнатах никто не жил уже давно — годами, если не десятилетиями.
Почему тогда мы здесь? Я должна спросить себя. Почему сейчас?
Не в первый раз я задаюсь вопросом, не моя ли это вина. Однако эта мысль заставляет меня пристыженно посмеяться над собой. Как будто все в этом мире вращается вокруг меня — ха. Это верх высокомерия — думать, что все невезения, которые выпадают на долю Смертных Богов королевства, происходят из-за меня. Этого не может быть. Должно быть, это что-то другое, какая-то уловка или план, созданный Богами, но для чего?
В голове у меня начинает пульсировать за глазными яблоками, и я поднимаю руку, пощипывая переносицу. Это облегчает надвигающуюся головную боль, но лишь незначительно. Нет никаких сомнений, что если я в ближайшее время не усну, то боль в черепе будет мешать мне спать всю оставшуюся ночь.
Перенося пламя свечи на противоположную сторону комнаты, подальше от кровати, свет камина отражается от мерцающей поверхности. Стоячее зеркало, обрамленное золотой филигранью, прислонено к стене лицевой стороной наружу. Отражающее стекло потускнело из-за отсутствия полировки, но оно демонстрирует стиль искусства старого света. Прикасаясь кончиком пальца к одному из изящно вылепленных листьев сбоку, я чуть не вздрагиваю, когда из-за зеркала выглядывает любопытное личико.
Полдюжины черных глаз-бусинок смотрят на меня, не мигая. Прикусив нижнюю губу, забавляясь собственной пугливостью, я вытягиваю кончик пальца, позволяя существу решить, хочет ли оно доверять мне или нет. Паук быстро заползает мне на палец, а затем вверх по руке, совершая быстрые движения, пока не касается моего плеча, где останавливается. Скользящее движение из-под одежды, и из кармана моих брюк появляется знакомый маленький паучок с глазами-бусинками.
Ара взбирается ко мне сбоку, чтобы присоединиться к первому пауку на моем плече, и мы втроем снова смотрим в зеркало. В отражении мое лицо кажется осунувшимся, желтоватым и холодным. Я поразительно похожа на слуг, которые принимали наш багаж, когда мы только приехали, — худые, полумертвые.
Нахмурившись от этого напоминания, я поворачиваюсь и оглядываю комнату, только тогда замечая сумку, которую я принесла с собой, стоящую в конце одной из ножек кровати. Новый паук протягивает лапку и похлопывает меня по шее, когда я возвращаюсь к кровати, ставлю канделябр на пол, опускаюсь на корточки и открываю сумку. Эмоции захлестывают меня при легком прикосновении нового фамильяра. Замешательство. Любопытство. Удивление. Надежда.
Мои руки застывают на застежках сумки. Надежда?
Нахмурившись, я рассеянно протягиваю руку и ласково похлопываю маленького паучка по головке, прежде чем быстро стянуть с себя одежду. Я нахожу миску с водой, стоящую в углу комнаты в качестве импровизированного умывальника. Похоже, здесь нет личных ванных комнат.
Пытаясь как можно быстрее стереть пыль, которая будто впиталась в мою кожу из всех этих комнат, я вновь натягиваю брюки и рубашку. Даже если бы у меня было что-то, в чём можно спать, тревога, прочно засевшая в костях от самой мысли о том, что я нахожусь в тюрьме из серы, не позволила бы мне расслабиться настолько. Не рассчитывая на сон, я всё же забираюсь на матрас, чувствуя, как тот мягко прогибается под моим весом. Я с удивлением замечаю, насколько он удобен, несмотря на, как я предполагаю, многолетнюю заброшенность. Оба паука, Ара и ее новый компаньон, ползут по моей руке и устраиваются на одной из подушек рядом с моей головой.
Мои губы изгибаются вверх, когда я смотрю на них двоих. Гораздо более крупное и бурое тело Ары покоится на гладкой бледной подушке, а черный паук вдвое меньше ее прижимается ближе. Обычно пауки не похожи на стайных существ, но рядом со мной, я задаюсь вопросом, становятся ли они такими. Как будто я какая-то говорящая альфа-паук, и они могут ослабить свою бдительность вокруг меня и стать почти домашними животными.
  
Отворачиваясь от кровати, я наклоняюсь поперек и задуваю свечи, прежде чем смириться с тем, что всю ночь буду вглядываться в темноту, ожидая, что какая-нибудь неизбежная тень нападет на меня. Я считаю секунды, превращающиеся в минуты, а минуты превращаются в часы. После того, что кажется вечностью, мои веки начинают 
опускаться, и я проваливаюсь в забытье.
Шепот пробуждает меня ото сна, но я не просыпаюсь в кристально чистой реальности. Вместо этого я чувствую себя так, словно медленно поднимаюсь из какой-то глубокой подводной спальни. Звуки, запахи и ощущение воздуха на моей коже происходят постепенно. Не становится громче, пока я, наконец, не открываю глаза и не оглядываюсь по сторонам.