Это все монтаж

Я хотела надеть свое красное платье с первого вечера – было бы символично, но мою идею моментально отбросили.
– Это не любовный роман, – говорит Джон с долей презрения. Генри молчит все утро и сейчас тоже ничего не говорит.
Так что меня наряжают в белое платье с глубоким v-образным вырезом, доходящим почти до пупка. Даже в белом я не выхожу из роли женщины в красном.
Я стою у двери, при полном параде. В реальной жизни я никогда так не выгляжу, даже не мечтала об этом никогда. Генри стоит рядом, и впервые за утро мы с ним оказываемся наедине. Его взгляд прикован ко мне, и я смущенно делаю глубокий вдох.
  
– Послушай, – начинаю я.
– Я не хочу, чтобы ты обручалась, – говорит он.
В этот момент что-то происходит. Что-то настолько незаметное, что я наверняка упустила бы, если бы не провела большую часть последних двух месяцев с ним вместе, если бы не выискивала в нем все время хоть что-нибудь настоящее. Его лицо искажает неприкрытая, искренняя боль – я видела его таким лишь однажды, тогда, в Шарлотт. Он выглядит так, когда наконец позволяет себе что-то чувствовать.
– Слишком поздно, – говорю, не задумываясь, что меня могут услышать. – Но ты это знал.
Он качает головой, приглаживает волосы.
– Не поздно. Поверь, не поздно. Прости меня.
Я подбираю небольшой шлейф своего платья и готовлюсь выйти за дверь, где меня ждут Бекка и машина. Успеваю сделать всего два шага, когда он говорит еще что-то.
– Не делай этого.
Оборачиваюсь на него через плечо, пожимаю плечами и ухожу.
Машина отвозит нас к вертолету, на котором мы летим к дорожке, ведущей на вершину горы, где должна состояться помолвка. Я вдруг понимаю, насколько безразличны мне стали такие вещи – вертолеты и шато во Франции. Пытаюсь заставить себя получить от этого удовольствие. Наслаждаться слишком узким белым платьем, которое меня заставил нацепить Джон. Пальцев на ногах я не чувствую уже больше месяца благодаря всем каблукам, которые ношу. Но мне все равно больно.
Я чувствую себя зияющей раной. Возможно, это единственно логичная концовка.
Мы приземляемся. Генри подставляет мне руку, когда я выхожу из вертолета, и, сама того не желая, ведь я уже упустила свой момент, я заглядываю ему в глаза. В них не видно ни намека на его чувства, как, наверное, и во время дюжины других помолвок.
– ИВМ? – спрашивает он.
– Разве я не могу послать вас всех напоследок и отказаться?
– Последний день съемок, а ты все бросаешься на людей.
– На этом этапе я точно никому уже не понравлюсь.
– Ты нравишься мне, – говорит Рене, наш французский оператор.
Улыбаюсь ему, наклонив голову.
– Другие операторы никогда не разговаривали, Рене, – говорю ему.
Он пожимает плечами.
– Я француз, – просто отвечает он.
– Сюда, – говорит Генри, указывая на подготовленное для съемок место с видом на прекрасное голубое небо и возвышающиеся вдали горы. – Это ненадолго.
– На тебя непохоже, – ровно говорю я, но даже этим его не пронять. И с чего я так разочарована?
– Как себя чувствуешь? – спрашивает Генри, когда все готово.
Мы оба истощены, как же мы истощены! Но я хочу устроить шоу. Надо постараться и выдать что-нибудь хорошее напоследок.
– Я будто бы всю жизнь ждала такого человека, как Маркус, – говорю я. – Я искренне верю, что наше путешествие, которое началось двенадцать недель назад, на этом не кончается, и все еще живо представляю момент нашей первой встречи. Думаю, я уже тогда все знала.
– Что знала? – спрашивает Генри.
– Я знала, что мы с ним – из одной породы людей. Мне потребовалось время, чтобы это понять, чтобы разобраться в своих чувствах, но теперь у меня нет ни тени сомнения. – Смотрю прямо в объектив. – Я этого достойна, – говорю я.
– Ты можешь просто ответить «нет». – Маска Генри исчезает. Он почти в отчаянии.
– И что дальше? – спрашиваю.
– Мне продолжать снимать? – спрашивает Рене.
Ко мне спешит Прия, и все снова приходит в движение.
После интервью я подбираю шлейф платья и вместе со всеми поднимаюсь в гору. Замечаю Маркуса, когда между нами где-то пятьдесят ярдов. Он стоит в окружении своей команды. На нем угольно-серый костюм, пиджак расстегнут, под ним – белая рубашка на пуговицах, без галстука. Высокий, подтянутый, прямо как сказочный принц. Вы не поверите – он улыбается.
Я почти поддаюсь дурацкой сказочной атмосфере.
Вспоминаю, как в первый вечер в особняке увидела его и почти клюнула. А теперь все, кто это увидит, тоже клюнут.
Я играю свою роль.
Слепой пост в аккаунте Deux Moi[49]
пятница 15:22
Анонимно, пожалуйста. Вы не поверите, но знакомый моего знакомого работает на «Единственной» и рассказывает, что в этом сезоне одна участница сблизилась – не на шутку – с продюсером. Да-да, вы не ошиблись – злодейка, которую все так любят ненавидеть, собственной персоной, завела на съемках роман с продюсером. Этот сезон все сочнее и сочнее.
«После единственной», пять месяцев спустя 
25 
 Весело, правда[50] 
Я видела это. Я все видела.
Каждое сообщение в «Инстаграм»[51], каждый пост в Reddit, каждую статью, каждый гребаный ролик в TikTok.
Я начала смотреть шоу про выживание.
Не те, где кучка людей собирается в кружок и все болтают, уминая третий за день кокос, и каждый при этом только и думает, как бы избавиться от остальных, нет, я смотрела программы, в которых человека бросают одного в глухом лесу и обещают миллион долларов, если этот человек продержится там целый год. Реально жесткие штуки, но при этом очень честные и не притворяющиеся чем-то еще.
Кажется, они близки мне по духу.
Я в своей квартире в Чарлстоне, которую сняла перед тем, как уехать на шоу. В моей гостиной темно. Я улеглась под одеялом со своим псом и смотрю, как парень в телевизоре пытается устроиться на ночлег при температуре ниже нуля, да еще и со сломанным пальцем, и тут кто-то звонит мне в дверь. Я чуть из кожи не выпрыгиваю, а Янк принимается лаять, как будто вот-вот настанет конец света. С бешено бьющимся сердцем смотрю в глазок, в полном убеждении, что это какой-то суперфанат «Единственной» явился без предупреждения по мою душу посреди буднего дня.
За дверью стоит Рикки.
Я открываю.
– Ты в порядке? – спрашивает она с приподнятой бровью, едва меня видит.
Ее волосы недавно были окрашены, а сейчас подстрижены короче, чем когда я видела ее в последний раз. Она загорелая, с макияжем, а на мне пятнадцатилетняя дырявая футболка и накинутый на плечи плед с эмблемой Клемсона.
– В… порядке ли я? – повторяю и даже не удивляюсь, что она стоит у меня на пороге.
– Справедливо, – ни с того ни с сего говорит она, протискивается мимо меня в прихожую с чемоданом на колесиках и закрывает за собой дверь. Она идет через коридор и прямиком в гостиную. Ее взгляд находит экран телевизора. – Почему этот грязный мужик плачет?
Следую за ней и гляжу через ее плечо. Янк весело кружит у ее ног, и Рикки наклоняется, чтобы его погладить.
– Если он в ближайшее время не найдет теплое убежище для ночлега, он рискует умереть. Эх, видно, даже месяц не протянет, – говорю, а мужчина на экране сворачивается на земле и поправляет камеру, чтобы снять видеодневник.
Рики жалостливо на него глядит. Она опускает ладонь мне на руку.
– Почему бы тебе не сходить в душ, а я пока закажу пиццу? – спрашивает она. – И давай выключим телевизор?
  
Пожимаю плечами.
Через час мы сидим у меня на кухне и едим пиццу из пиццерии на моей улице. Рикки запомнила, что я люблю пиццу с умопомрачительным количеством красного перца, поэтому попросила прислать дополнительные пакетики.
– Как там Лос-Анджелес? – интересуюсь я.
– Хорошо. Занятия фитнесом тоже, от спонсоров, если честно, у меня теперь отбоя нет. – Она хмурится, глядя на выражение моего лица. – Эй! Мне надо как-то зарабатывать. О, а еще я встречаюсь кое с кем со своих уроков.