Это все монтаж

На ужин я иду в платье, оставленном мне Рикки. То, что я надеваю именно его на свидание, кажется мне и знаком солидарности, и предательством одновременно. Платье темно-синее, с высоким горлом и полностью открытой спиной («Спереди серьезное, сзади – вечеринка», – как сказала Рикки, смеясь).
Мы с Генри подъезжаем к Эйфелевой башне.
– Немного заезжено, не считаешь? – спрашиваю я, но думаю совсем не об этом. На самом деле я думаю, что ожидала разочароваться в Эйфелевой башне, но ошибалась. В ночи, освещенная тысячами огоньков, она захватывает дух. Я хотела бы выразить это чувство словами, позволить себе быть собой, но не могу. Не здесь. Не сейчас.
  
Генри, ничуть не впечатленный, говорит:
– Ты знаешь, что делать. – Я собираюсь выходить из машины. – Просто притворись, что очень впечатлена тем, как Маркус все спланировал.
Он говорит все это как будто очень устал. Я вот точно устала, и еще как.
Съемочная группа выставляет нас на позицию перед башней и дает сигнал начинать.
– Чудесно выглядишь, Жак, – вот первое, что говорит мне Маркус, когда камера начинает снимать.
– Это ты чудесно выглядишь! – отвечаю я, нацепив фальшивую улыбку. Он целует меня, и у меня все лучше и лучше выходит притворяться, что так и должно быть. Я привыкла писать истории, но теперь история – это я сама.
Мы поднимаемся на лифте в ресторан, и я рассыпаюсь в благодарностях за то, что Маркус все это для меня устроил. (Когда я смотрю эпизод, то думаю только, насколько глупо, насколько абсурдно все это звучит. Я знаю, что Маркус ничего не планировал, зрители тоже это знают, но я все равно играю.)
Мы с Маркусом садимся за стол, как обычно, и, как обычно, притворяемся, что еды перед нами не существует. Выглядит аппетитно – мидии на пару с белым вином, мини-стейки с картошкой фри, но нас вечно заставляют за ужином сосредотачиваться исключительно на разговоре, так что на еду времени не остается. Да и аппетита у меня нет в любом случае.
– Я хотел бы кое о чем с тобой поговорить, – начинает Маркус, и я понимаю, что любые его слова сейчас будут на самом деле принадлежать Джанель.
– Хорошо, – отвечаю я.
– Я знаю, что проникся к тебе очень глубокими чувствами, Жак, возможно, куда глубже, чем к кому-либо до тебя. – Мое сердце вот-вот выскочит из груди, как будто это взаправду. – Но я чувствую, что нас все еще что-то разделяет. Какая-то стена. Мне казалось, что после встречи с твоей семьей я все пойму, но как будто бы теперь еще более озадачен.
Не знаю, почему я говорю это. Может, из-за того, насколько я сломанная и уставшая.
– Полная бессмыслица, согласись? – Опускаю взгляд на еду, беру вилку и ковыряюсь в тарелке. Он терпеливо ждет, пока я продолжу. – В моей жизни нет никаких проблем, но со мной самой что-то не так.
Он берет мои руки в свои, настойчиво вытягивая меня из задумчивости, и на долю секунды я вспоминаю, что мне так нравилось в Маркусе. Он не мешкает, действует быстро и решительно. За его словами, за его действиями никогда не скрывалось множество значений.
Конечно, это совсем не так. Но на поверхности тебе никогда не приходится сомневаться, чего он хочет, если он чего-то захотел. Нет поводов беспокоиться, кем он будет сегодня или завтра, потому что он постоянен. Всегда на виду.
– Я не это хотел сказать, – говорит Маркус.
– Да, – соглашаюсь я, – но услышала я именно это. Я хочу верить в любовь, но не верю. Не верю, что достойна быть любимой.
Я моргаю, и по моей щеке бежит слеза. Он осторожно вытирает ее подушечкой большого пальца и нежно меня целует.
– Я всегда, – говорю, и мой голос ломается, – бросаю первой, пока не бросили меня. Долгое время только это одно приносило мне радость.
– Я никуда не собираюсь, – говорит Маркус, бережно обрамляя мое лицо ладонями. – Поверь мне.
Я начала с чего-то пугающего, но все-таки нашла дорогу. Подвела разговор к тому, что должна сказать. Мне это отлично удается.
Мое тело предает меня, и я смотрю на Генри. Его лицо будто высечено из камня, и я не понимаю, что это значит, поэтому делаю как планировала.
– Маркус, – говорю, закрывая глаза и глубоко вздыхая. – Я люблю тебя.
Я боюсь открывать глаза, боюсь того, что могу увидеть, и практически убеждена, что с меня слезла вся кожа.
– Эй, посмотри-ка на меня. – Я слушаюсь. Он улыбается. – Я люблю тебя, Жаклин Мэттис.
Его теплые губы накрывают мои, и я представляю, что это происходит не со мной.
Я получаю приглашение остаться на ночь – было бы удивительно, если бы я его не получила, – и продюсеры отвозят нас обратно в отель, где для нас уже снят номер. Маркус наливает нам по бокалу красного вина.
– Я так долго ждал этого момента, – он пристально на меня смотрит. Мы чокаемся. Представление закончено, и мы выходим из ролей.
– Наконец-то, – говорю я, – мы с тобой останемся наедине.
Он улыбается.
– Сможем по-настоящему узнать друг друга.
Мы целуемся на камеру, настолько безрадостно, что мой сексуальный аппетит следует примеру обычного и гибнет в муках, а потом Джанель наконец говорит, что они отсняли все, что нужно. Она заказывает пиццу, и мы все – Маркус, я, продюсеры, съемочная группа, – собираемся и едим, пьем вино и пиво и просто треплемся.
Я разговариваю с парнями из съемочной группы, когда Генри ненавязчиво присоединяется к беседе. Парни уходят, и он окидывает меня долгим взглядом.
– До чего же тебе не идет одежда.
– Ты хоть иногда думаешь другими частями тела? – шепчу ему в ответ.
– Чаще, чем хотелось бы, – отвечает он и делает глоток.
– Зачем ты со мной флиртуешь? – оглядываюсь по сторонам, чувствую, что мы ходим по лезвию бритвы.
– Потому что я знаю, что мне придется оставить тебя с ним, и от этого не в восторге, – отвечает он.
– Тебе понравилось, что я сделала? – спрашиваю я.
– Нет, – говорит он, замечая мою враждебность, – разумеется, не понравилось.
– Разве от моих душевных излияний у Джона не случился монтажный стояк? – Сама не знаю, зачем его так песочу. Сама же на это согласилась. Только вот до смешного часто жалею о вещах, на которые соглашаюсь.
– Жак, – говорит Генри, опуская голову к моей. Больше, впрочем, он ничего сказать не успевает, потому что рядом с ним появляется Маркус и обхватывает меня рукой.
– О, – говорит Маркус, – моя подружка и ее продюсер.
– Развлекаешься? – спрашивает Генри, засовывая руки в карманы.
– И скоро выйду на новый уровень, – отвечает Маркус, сжимая меня крепче. – Я спросил Джанель, не пора ли уже сворачиваться.
Генри смотрит на часы и кивает.
– Да. Черт, уже так поздно.
– Я в Париже, – говорит Маркус. – Сон в наши планы не входит, а, Жак?
Я щурюсь.
– Не перегибай палку, Маркус. Тебе не идет.
Он смеется.
Команда начинает прибираться и расходиться. Мы с Генри смотрим друг на друга, почти не скрываясь, хотя должны бы.
А потом Генри уходит. Все уходят. Дверь закрывается, и в номере остаемся только мы одни.
– Наконец наедине, – говорит Маркус, небрежно прислоняясь к только что закрытой двери. Он смотрит на меня. – Чем хочешь заняться для начала?
Мое сердце колотится. Я так долго ждала этого момента. Возможности наконец, наконец побыть наедине с Маркусом.
– Во что ты, черт возьми, играешь? – спрашиваю я.
Он отталкивается от двери и непринужденно пожимает плечами.
– Я не очень хорошо умею строить планы. – Он кладет руки в карманы. – Ты все еще того, да? С Генри?
Я густо краснею.
– А тебе какая разница?
– Да ладно тебе, Жак, – говорит он, приближаясь ко мне и убирая волосы от моего лица. Я не отшатываюсь. Близость весь день кажется мне обязательной частью программы. – Помнишь, я тебе нравился раньше?
  
– Мне нравился кто-то похожий на тебя, разве не так?
– Как скажешь. – Он убирает руку, мне даже не приходится его просить. – Так происходит со всеми. Мы находим тех, кто похож на тех, кого мы могли бы полюбить. В этом суть «Единственной».