Это все монтаж

– Конечно, я его люблю.
Я знаю, что мама всей душой хочет в это верить, но она выглядит опасливо-удивленной.
– Ты его любишь? – беззлобно спрашивает она. – Это на тебя не похоже.
– Я знаю, что вам всем это поначалу казалось моей безумной прихотью, – говорю ей. И вы были правы, твердят мои глаза. – Но здесь для меня все прояснилось. Я наконец увидела себя. Думаю, мне не хватало этой ясности.
  
Мама берет мою ладонь в руки. Ее глаза сияют.
– Лишь бы ты была счастлива, Джеки, – она целует мою руку. – Я так тебя люблю, родная.
Я опускаю голову и смаргиваю слезу.
После нескольких пересъемок Прия отправляет маму обратно в дом с одним из ассистентов. Она смотрит на меня как будто мы подруги или, возможно, будто она для меня материнская фигура.
– Жак, у вас с мамой вышла прекрасная беседа, – говорит Прия.
– Да, знаю, – отвечаю с мертвым взглядом.
Прия неуютно переминается с ноги на ногу, чувствуя, что переступает черту.
– Тогда ты знаешь, о чем я тебя попрошу, – все равно говорит она. Я не отвечаю, поэтому она продолжает: – Признайся Маркусу в любви. Он все еще беспокоится, что ты не подпускаешь его к себе до конца. Когда ты наконец открылась матери, как не смогла бы открыться никому, кроме нее, было очень красиво. Так ты станешь понятнее зрителям. Человечнее.
– Только вот я не человек. Жалко, правда? – говорю я. Беру свой стакан и возвращаюсь в ярко освещенный дом.
Все повторяется с папой, потом с Остином и Эйлин. Я варюсь в осознании своего поступка, в том, как я все испортила, и лунатически о чем-то разговариваю, а потом настает очередь моих близких допрашивать Маркуса тет-а-тет.
Когда Остин и Эйлин выходят с Маркусом на крыльцо, ко мне подкрадывается Генри.
– Чего тебе? – спрашиваю, ощущая, что он маячит рядом, как призрак.
Он шепчет, почти не раскрывая губ:
– Ты что, сказала маме, что любишь Маркуса?
Оборачиваюсь к нему.
– Давай позже об этом поговорим?
– Прия с ума сойдет, если ты не признаешься ему до конца вечера, – говорит Генри. В его голосе не хватает чего-то, его обычного манипуляторского шарма, что ли? Передо мной только голая правда: Генри и его работа.
– Знаешь, думаю, это ее личная проблема, – говорю я. – Ты не привез мою собаку, хотя обещал.
(А вот Шэй в ее городе ждала ее собака. Видимо, продюсеры решили приберечь такую фишку для более популярной участницы.)
– Я пытался уговорить Джона, – отвечает он, – но после случая с Элоди…
– Ладно. – Не смотрю ему в глаза, просто гляжу куда-то в даль.
Генри вздыхает. От него пахнет алкоголем. Он уходит из комнаты, оставляя меня в одиночестве. Я прислоняюсь к прохладной мраморной столешнице, закрываю глаза и дышу. Чувствую на себе чей-то взгляд, открываю глаза и вижу у открытой задней двери своего брата. Остин молча на меня смотрит, нахмурившись. Он тихо закрывает за собой дверь и присоединяется ко мне у островка.
– Ты сама не своя, Жак, – говорит он минуту спустя. Я смотрю на него, краснея. – Скажи, все это делает тебя счастливой?
Я сглатываю всю правду, которую хотела бы ему рассказать. Потому что я выжата до последней капли, потому что они все здесь, а я всегда выжата.
– Думаю, я могла бы стать счастливой, – отвечаю, – это моя дорога обратно в Нью-Йорк.
– Не уверен, что телешоу может так легко тебя изменить, – говорит он. – Ты никогда не даешь себе передышки. Подумаешь, не писала давно. Ничего страшного. Нет ничего плохого в том, чтобы вернуться домой.
– Что ты рассказал Маркусу? Обо мне?
Остин еще сильнее откидывается на столешницу. На его губах играет легкая улыбка.
– Я рассказал ему ту историю про свой аппендицит. Помнишь? Эйлин училась за границей, а родители тогда уехали в отпуск. Я рассказал ему, что ты всю ночь провела у моей постели в больнице. Рассказал, что ты из таких людей.
Я чувствую, что вот-вот расплачусь, и сдерживаю слезы. Это не постановка, мы не играем на камеру, но мы все еще не одни.
– И что сказал Маркус?
Остин щурится, изображая, как выглядит Маркус, когда притворяется искренним. Выходит у него так себе.
– Он любит тебя за это.
Я смеюсь.
– Прекрати, – говорю в ответ на его явное передразнивание. – На самом деле на шоу я многое о себе узнала. – Это, по крайней мере, правда. – Там все недостатки на виду, и примерно тридцать человек с радостью тебе все про них расскажут.
– Звучит кошмарно, – говорит Остин.
Смотрю на него.
– Так и было.
– Значит, это твой выбор? – спрашивает он. – Маркус.
Закрываю глаза и делаю глубокий вдох.
– Возможно.
Еще одна причина для моей публичной казни, когда шоу закончится.
Час спустя мы наконец-то, слава богу, сворачиваем этот балаган. Мои родные сидят в гостиной, и я чувствую, как утекает мое время. Я исчезаю.
Эйлин куда более расслаблена, чем в начале съемок, и познает тот же урок об алкоголе и «Единственной», что и я.
Она говорит не задумываясь:
– Давай, Маркус, расскажи нам, что тебе больше всего нравится в Жак?
Он кажется заметно выбитым из колеи от ее слов. Несколько секунд он смотрит на меня, и мы все видим, как вращаются шестеренки у него в голове.
– Она просто такая… – начинает он, все еще улыбаясь своей пустой улыбочкой, – с ней легко общаться, как будто она одна из парней. И она такая красивая.
Генри усмехается, и мы все удивленно поворачиваемся к нему. Мои глаза широко раскрываются.
– Это все? – спрашивает он. – Ни слова о том, что она невероятно умна? О ее язвительном чувстве юмора? О том, что она совершенно точно самая интересная из всех участниц?
Маркус восторженно смеется.
– О, ты теперь и на камеру хочешь, да? – мило спрашивает он у Генри. – Может, на свидание ее еще позовешь?
Эйлин так высоко поднимает брови, что они почти скрываются в ее волосах. Мама и папа переводят взгляд с Генри на Маркуса и на меня. Черт.
Генри несколько секунд с вызовом смотрит прямо в ошеломленные глаза Маркуса, а потом говорит:
– Хорошо. Думаю, здесь мы закончили. Извините, мне нужно отлучиться.
Съемочная группа начинает собираться, а я как можно ненавязчивее поднимаюсь и следую за ним. После такой демонстрации, кажется, невозможно спрятаться. Генри стоит в темном коридоре, уткнувшись лбом в стену.
– Первое правило бойцовского клуба: никогда не выпивай с моим отцом, – говорю я. – Ты все еще пьяный?
Он поворачивается и смотрит на меня, прижимаясь щекой к стене.
– Трезвею. Болезненно, – отвечает он. Его симпатичное лицо размазывается по обоям. – Пора научиться вовремя закрывать рот.
– Всем нам.
– Я ненавижу все это, Жак, – говорит он.
– Что? – спрашиваю я. Он смотрит на мой микрофон, потом снова мне в глаза. Отлипает от стены.
– Ничего, – говорит он мне тогда. – Давай уже закончим этот богомерзкий вечер, вернемся в Шарлотт и пойдем спать.
– Справедливо, – соглашаюсь я, – только пообещай, что не заставишь меня признаваться.
Он почти незаметно, самую малость, сползает по стене. Все еще прислоняется к ней и смотрит на меня так, что я на сто процентов уверена: он хочет прижать меня к этой стене и повторить ту ночь в Чикаго.
Он качает головой.
– Не надо, – произносит одними губами.
Я протягиваю ему руку, он хватается, но упускает. Одновременно уходим в противоположных направлениях.
Я обнимаю их всех, прежде чем уехать. Эйлин, и Остина, и маму с папой.
Мама не отпускает меня дольше всех и говорит, держа мое лицо в ладонях:
– Не позволяй никому решать за тебя, кто ты такая, Жак, – она прислоняется своим лбом к моему.
Я вдыхаю ее запах: духи и ополаскиватель для белья.
  
– Люблю тебя, – говорю я. Это все еще что-то значит. Я приберегла это для них. – Я люблю вас всех.
Маркус идет со мной до машины, в которой мне предстоит сейчас уехать, чтобы камеры это сняли. Его пальцы легко касаются моих.
– Твои близкие куда приятнее, чем ты, – говорит он с улыбкой.