Это все монтаж

Я кивком подозвала барменшу и заказала Bud Light. Она откупорила бутылку и передала ее мне с усмешкой, но меня этим было не остановить. В один глоток я выпила чуть ли не половину.
«Спокойно, – подумала я тогда. – Ты спокойна».
Две недели назад Прия заявилась в мою квартиру в Чарлстоне, чтобы отснять визитку для шоу. Как я играю с Янком, моим метисом боксера; как занимаюсь пилатесом; как печатаю что-то на компьютере («просто попробуй выглядеть, как когда пишешь книги»), на заднем фоне – обложки двух моих книг, висящие в рамках на стене. Потом Прия хитро предложила сходить на пивоварню чуть дальше по улице, и операторы сняли, как я потягиваю пиво.
  
– Я делаю перерыв в творчестве, чтобы найти любовь, – по команде сказала я в камеру. Прия чуть ли не облизывалась. – Пора мне стать героиней своего романа, – это была хорошая фраза. Мне до жути не хотелось быть одной из многих «девчонок по соседству». Таких в истории шоу пруд пруди. Я знала, что придется ломать стереотипы.
Я сидела на высоком табурете в слишком дорогом, слишком модном баре в Санта-Монике. Разблокировала телефон и обнаружила, что мама успела уже трижды справиться в семейном чате о моем безопасном приземлении. Истерические нотки с каждым следующим сообщением делались все заметнее.
Ты уже приземлилась?
Джеки, это я, твоя мать! Помнишь, я просила мне отписаться?
Я уверена, ты не умерла, но я в десяти минутах от того, чтобы позвонить в American Airlines за подтверждением.
– «На месте. В порядке», – наконец ответила я.
Почти минуту спустя я получила сообщение в ответ: Ты пытаешься найти себе мужа на реалити-шоу, уверена, что это считается за «в порядке»?
Остин, мой младший брат. Когда он узнал, что я собралась пойти на «Единственную», он истерически рассмеялся. Полагаю, его все еще не отпустило.
Хватит уже, пишет Эйлин, невеста Остина. Жак, все будет супер! Удачи!
А потом папа непонятно к чему написал: Я так напился, что не чувствую вкуса курицы, и я положила телефон.
Я допила свой Bud Light и показала на бутылку проходившей мимо барменше. Она без пререканий направилась к холодильнику и принесла мне еще один.
– Ты пьешь такое отвратительное пиво, сидя в Chalet?
Я оглянулась на голос. Через два табурета от меня сидел парень. Один. У него были темные волосы, золотистая кожа, потрепанные джинсы и толстовка с эмблемой Университета Южной Калифорнии. Он потягивал какой-то темный коктейль. Пьет виски в три часа дня и будет мне еще что-то говорить? Я взяла бутылку за горлышко и сделала еще один большой глоток.
– И что, эта фраза обычно работает? – я наклонила голову и взглянула на него.
Он улыбнулся, не показывая зубы.
– Это у тебя спросить надо, – ответил он.
Я пожала плечами.
– Ну не знаю даже. Я легкая добыча.
Он поднял одну темную бровь.
– Не делай так.
– Как?
– Не прибедняйся.
– Тогда и ты не скупись, – сказала я, покачивая только что осушенной бутылкой. Он пересел поближе ко мне.
– Если я угощу тебя еще одним Bud Light, это будет не щедрость. На мой взгляд, это будет жестоко. В таких заведениях Bud Light не пьют.
– Но с такими девушками, как я, пьют. Что, недостаточно хорошо для тебя?
– Вовсе нет, – сказал он, не теряясь. – Этот бар недостаточно хорош для Bud Light. Я знаю местечко, где тебя обслужат так, как ты заслуживаешь.
Я рассмеялась – настолько плохо это было.
– Я вся внимание!
– Пойдем, – сказал он, оставляя недопитый стакан и бросая на стойку сто долларов, чтобы покрасоваться. Я не то чтобы возражала. Я знала, что мне не стоило бы этого делать, но знала также, что все равно сделаю. Всегда делала.
Вместе мы прогулялись по набережной до какого-то бара в Венис-Бич. За такую потрепанность я и люблю этот район: здесь соседствуют богатство и бедность, грязное и прекрасное; здесь каждый вечер розовые закаты с видом на горы.
В темном баре с электрическими гирляндами на стенах мой спутник со знанием дела попросил кувшин пива, а затем проводил меня на патио, куда издали доносился запах океана. Туристы и бездомные слонялись по главной дороге. По телевизору громко показывали гольф.
Мы сели друг напротив друга за столиком для пикников. Он налил мне пиво в пластиковый стакан, а потом сделал то же самое для себя.
– Бар для девушки вроде меня, – сказала я, наблюдая за толпами народа, идущими на пляж и возвращающимися оттуда.
– Посмотри на меня, – сказал он, и я послушалась. У него были темные брови и темные глаза. Позже я узнала, что его отец был американец, а мать – из Малайзии, и рос он в лучших калифорнийских традициях: долгие солнечные дни и жаркие счастливые ночи. Парень, который везде был как дома; которого любили все без исключений, пока ему отчаянно не захотелось лезть на стены от этой любви.
Тогда я этого не замечала. Если честно, я видела просто мужчину, которого не против была трахнуть в свою последнюю ночь на свободе.
– Теперь ты выглядишь счастливой, – сказал он, и мои губы сами собой расплылись в улыбке.
– А раньше не выглядела?
Он взъерошил свои волосы и покачал головой.
– Не особо.
– Теплый прием в стиле Санта-Моники. – Я отпила немного из стакана, наслаждаясь тем, что его взгляд опустился на мои губы. – Скажи, а ты на туристок ради еды охотишься?
– В смысле?
– Ты их трахаешь? – спросила я, перекрикивая играющую музыку.
Он улыбнулся.
– Только если очень хорошо попросят.
– И почему же такой красавчик пьет виски в три часа дня?
– Не знаю даже, – ответил он и добавил после секунды раздумий: – Из-за экзистенциального ужаса.
Я облокотилась на стол перед собой, опустила подбородок на руки и уставилась на него, не скрываясь, почти заинтересованно.
– Можно поподробнее?
Он нахмурился.
– Меня преследуют навязчивые мысли о том, что значит быть личностью.
– Хм-м-м, – протянула я в ответ, – с юридической точки зрения личность – это все то, что может являться субъектом судопроизводства. С метафизической – чтобы считаться личностью, необходимо иметь сознание и самосознание. Если хочешь пофилософствовать, то личность – это существо, обладающее моральной свободой воли и способное совершить моральный выбор. Есть варианты на любой вкус.
Он едва заметно улыбнулся.
– Хорошо, – ответил он. – Давай сосредоточимся на том, который о морали.
– Да ты плохиш, – сказала я, потягивая пиво. – Ясненько.
– Человек, который задумывается над многим из того, что привносит в мир.
– Ага. Нет морали при капитализме.
Он пожал плечами.
– Немного более личностно, – сглотнул, обдумывая слова. – С тобой бывает, что просыпаешься утром в солнечном аду и не понимаешь, как так вышло, что ты здесь застряла?
– Каждый день, – ответила я.
– Знаешь, у меня на работе… – начал было он, но покачал головой. – Завтра я начинаю работать над новым проектом. И я вот думаю: возможно, не участвуй я в этом проекте, я был бы совсем другим человеком. Человеком получше.
– Ты что, политик или что-то в этом духе?
Он хмыкнул.
– Нет.
Я подалась ближе, как мотылек к свечке.
– Серийный маньяк? Убить меня собираешься? – спросила я.
– Не-а, – легко ответил он. – Это скучно. Значительно интереснее было бы заставить тебя думать, что я тебя убью, и посмотреть, хочешь ты жить или нет.
– Мрачно, – одобрила я.
– Я смотрю много фильмов ужасов, – ответил он. Его телефон звякнул на столе, совсем под рукой, но он на него даже не взглянул.
– Ницше, – сказала я. – Не имеет смысла, что ты делаешь, потому что ничто не имеет смысла.
– Так определенно проще, – кивнул он, делая большой глоток. Я рассмеялась.
  
– Уныло здесь, не думаешь? – Я откинулась на сиденье и окинула взглядом невзрачный бар, завсегдатаев и туристов и просто прохожих. – В Лос-Анджелесе. Слишком много солнца. Я не доверяю местам, где не идет дождь.