Преодоление

– Здесь очень тепло, – сообщаю я им, – поэтому комбинезоны можно снять.
Радостные дети избавляются от одежды, оставаясь только в белье, а Алена сразу же густо краснеет. Я понимаю отчего: взрослая девушка, поэтому светить бельем ей неприятно, при этом почему-то считает мои слова обязательными к выполнению. Вот она вздыхает и берется рукой за молнию, но я останавливаю ее.
– Раздеваться нужно младшим, – объясняю я ей. – Для них солнце – жизненная необходимость, а с тобой можно решить и просто витаминами. Раз ты так смущаешься, то не надо себя мучить.
  
– Спасибо, – всхлипывает она, усаживаясь затем на траву.
– Мне надо отойти, – объясняю я Алене. – Поиграй с малышами, хорошо?
– Хорошо, – кивает она, переползая поближе к младшим, а вот мне нужно в рубку.
Во-первых, необходимо узнать, что происходит, во-вторых, заказать игрушки, о которых никто не подумал, включая развивающие и жующиеся, – зубы рано или поздно резаться начнут, в-третьих, витамины по списку. Вот этот список я формирую сначала в уме, а войдя в рубку – на небольшом планшете. Тут все довольно просто, только отправить список, учитывая, что я на свои деньги это покупаю. Средства мне больше не понадобятся, а накоплений у меня достаточно.
– Бэ шестнадцатый – башне, – начинаю я радиообмен. – Вызов Триглаву, – это Сашкин позывной, «Горыныч».
– Триглав на связи, – приняв мою интерпретацию, отвечает старый друг. – Список принял, обеспечим. У нас ветрено и может стать жарковато, так что усики спрячь, будем перестукиваться. Как понял?
– Понял, усики может сдуть, – подтверждаю я, отключаясь.
Мне нужно перенастроить аппаратуру, чтобы с коммуникаций сигнал брала, а не извне, при этом спрятать все антенны. Наш радиообмен при переводе на нормальный язык значит, что противовоздушная работает изо всех сил, а инопланетян сбивают уже даже ядерными, в смысле воздушным ядерным взрывом. Видимо, что-то получается, что дает нам время, так как сигнала нет.
Учитывая здоровенный инопланетный корабль над Солнечной системой, нужно ждать сигнала, иначе не прорвемся. Так что пока делать нечего. Но в случае воздушного ядерного взрыва лучше действительно все, что может оплавиться, втянуть в корпус, чем я сейчас и занимаюсь. Называется предвзлетная подготовка. Вот все подготовим и будем ждать сведений со стороны.
Алена Катышева
Дядя Виталий – детский врач, но одновременно еще и военный, и как эти два качества сочетаются, я не знаю, да и неважно это, по-моему. Он мне все объяснил: скоро мы улетим с Земли туда, где не будет ни инопланетян, ни «западных партнеров». Сказкой звучит, на самом деле, ну и еще очень хочется плакать, но при малышах нельзя. Они, по-моему, всё понимают, только почему-то не плачут. Нужно выяснить почему, ведь это необычно.
Завтрак был необыкновенным, такую кашу, чем-то на манную похожую, я еще никогда не ела. Она совсем без комков, сладкая, коричневого цвета, как шоколад, которого у меня почти и не было. Странно, кстати, а как так? Дома мне казалось все нормальным, а теперь я понимаю: я многого не знала, но почему? Разве это правильно?
Комната отдыха… Когда дядя Виталий сказал о «гулять», я очень сильно удивилась, а он, оказывается, подумал и о том, что детям солнце нужно. Мне, наверное, тоже, но купальника у меня нет, только обычное белье, не то, которое красивое, а какое мама сказала. В общем-то, я понимаю почему, ведь я ходила и в школу… Не посольскую, а обычную, и как к нам относятся, видела. Меня только статус защищал от избиений и кое-чего еще, но вот от страха совсем нет. Странно, на самом деле, была же посольская школа…
– А мы теперь всегда здесь будем? – спрашивает меня Лика. Она будто боится бегать по травке, да и остальные дети больше сидят смирно, некоторые ложатся, глядя в небо.
– Понимаешь, – я думаю, как объяснить ей, чтобы не напугать и не соврать при этом, – на посольства же напали, а это война, поэтому мы в бункере теперь живем, с дядей Виталием.
– А он больно воспитывает? – интересуется у меня другая девочка, Ирой ее, по-моему, зовут.
– Больше никто никогда не будет делать больно, – обещаю я ей и вижу робкую улыбку. Не поняла, их били, что ли?
– А родители, они вернутся? – допытывается Лика, и кажется мне, что идея ей не сильно нравится. Интересно, что с ребенком нужно делать, чтобы он родителей боялся? Впрочем, я знаю что…
– Они, наверное, в другом бункере, а сюда прийти никто не может, – хотя я уверена в том, что убили всех, кого не эвакуировали. Сама же я трупов не видела, кроме своих родных, значит, не вру, получается.
– Да? – улыбается она. Радостная такая улыбка, счастливая, от которой мне совсем не по себе становится. – Эй вы! – выкрикивает Лика, вскочив. – Воспитывать больше не будут!
На нее смотрят с недоверием другие дети и вдруг – начинают улыбаться. Они как-то сразу Лике верят, а она прыгает на траве, демонстрируя мне причины своей радости. Очень хорошо эти причины видны мне, когда она спиной ко мне, и от того, что я вижу, хочется расплакаться. Ладно, я… Я большая уже была и сама виновата, но их-то за что? Как так вышло, что родители вдруг озверели?
Ко мне подползает худенькая девочка, опасающаяся поворачиваться спиной к кому бы то ни было, насколько я вижу. Она лежит на спине, глядя на меня, и о чем-то раздумывает. Вижу, что она опасается чего-то, поэтому принимаюсь ее гладить, рассказывая о том, что бить ее не будут. Я просто не хочу, а дядя Виталий – он добрый, хороший, поэтому тоже не будет. Надо будет с ним поговорить, потому что я не понимаю, почему с ними так обошлись.
– А можно ты будешь мамой? – тоненьким голосочком произносит она, и я как-то быстро ее имя вспоминаю.
– Можно, Леночка, – киваю я ей, даже не поняв, о чем она говорит.
Она взвизгивает и лезет обниматься, а за ней и другие дети. И тут до меня доходит: им мама очень нужна, родители их запугали, да и умерли уже, а я обещала не бить, вот и принимают они меня с ходу. Наверное, так неправильно, но мы здесь в любом случае навсегда. Даже если куда-то прилетим, сиротами останемся, то есть будем никому не нужными. Пусть у малышей хотя бы мама будет.
– Сначала они добрые были, – рассказывает мне Лика, когда дети чуть успокаиваются, вдоволь со мной наобнимавшись. – А потом я чашку разбила, и мама сказала, что я разбалованная.
Вот это странно – в посольстве вся посуда небьющаяся была, чтобы разбить чашку, надо очень долго стараться. Значит, что-то тут не так… А тем временем за Ликой и другие дети рассказывать начинают. И вот от их рассказов, похожих как две капли воды, мне становится просто страшно – примерно в одно и то же время родители вдруг переменились. Как-то резко – они перестали быть добрыми и ласковыми, начав делать детям очень больно, причем самыми разными методами. То, что я слышу, заставляет и меня задуматься…
Полгода назад это было. Я получила отрицательную оценку в школе, причем я помню – мне ее просто так поставили, то есть даже ничего сказать не дали. Это было очень странным, потому что обычно какие-то следы законности были, и вот меня привозят домой, а там родители. Оба сразу… Прижав к себе детей, я будто наяву вижу родителей такими, какими они предстали передо мной, едва только я вышла из машины. Получается, у всех в одно и то же время? Надо дяде Виталию рассказать, потому что вдруг это вирус какой-то? Если это вирус, который только на взрослых действует, то даже он в какой-то момент может забыть все свои обещания, а это очень страшно!
– Все закончилось, – глажу я малышей, замечая многое из того, чему не придала внимания сначала. – Больше больно не будет, а вас любят. Мама очень-очень любит своих детей.
  
– Мамочка… – малыши прижимаются ко мне, а я их глажу.
Как таких малюток можно не любить и мучить, ну как? И хотя я не понимаю, что произошло, и почему к ним так стали относиться, но в руках себя держу. Мои родители довольно быстро из этого состояния выбрались. Напугали, конечно, до заикания, но перестали быть такими злыми и уже иначе себя вели. Но все равно холоднее стали, намного. Вот сейчас я сравниваю то, как себя вели мама и папа в последние недели, с поведением дяди Виталия и понимаю это. Может быть, действительно вирус? Тогда… тогда… тогда я не знаю, что будет.