На лобном месте
Полковник вымолил у ЦК партии разрешение. Пусть с купюрами, но дозволят.
В ЦК и сами понимали, что пустой, заблокированный от писателей журнал надо спасать. Главное -- не меняя редактора, своего человека.
Некуда деваться -- разрешили, хотя юбилиада уже начала бить в литавры. Резали, черкали текст, крамолу вынюхивали, как ищейки -- след преступника.
...Мой знакомый, инженер, купил журнал "Москва" с окончанием романа Булгакова в аэропорту города Уфы, ожидая самолет на Москву. Он раскрыл журнал и... не услыхал об отлете ни своего самолета, ни следующего.
Так интеллигенция встретила "Мастера и Маргариту", книгу, явившуюся словно из царства теней.
Студенческая молодежь знала роман порой наизусть, -- так наше поколение жило сатирическими романами Ильфа и Петрова, да, пожалуй, Гашека: бравый солдат Швейк был просто целебен в эру солдатчины, истошной пропаганды, комсомольской прессы: "Молодежь -- в артиллерию", "Море зовет!.." и пр.
Роман "Мастер и Маргарита" исследован почти с таким же тщанием, как солженицынские "В круге первом" или "Раковый корпус". Он рассмотрен и литературоведами всех научных школ, и философами, и религиозными мыслителями -- я адресую читателя к этим работам.
Я остановлю внимание читателя на тех, кто ощущал юбилиаду как петлю, как занесенный над головой нож и -- продолжал оставаться самим собой.
Кроме Солженицына, по крайней мере пятеро известных прозаиков и поэтов СССР ответили Дому Романовых гордым вызовом.
Ответили не только выступлениями, крамольными интервью или статьями, что бывало и ранее, ответили жертвенно и необратимо -- своими книгами.
Один из самых одаренных прозаиков, упорно исследующих свою тему, несмотря ни на какие угрозы, -- белорусский писатель Василь Быков; он жил в городе Гродно, хотя давно не хотел там жить: его пыталась затравить местная ГБ. Василя Быкова некогда называли "белорусским Солженицыным"; по праву называли или нет, не думаю, однако, чтобы это облегчало его жизнь, особенно после изгнания Солженицына.
Несколько лет назад к Василю Быкову приехал корреспондент "Литературной газеты". Корреспондента никто не встретил. По перрону гродненского вокзала нервно шагал человек средних лет в армейской шинели без погон, похожий на демобилизованного капитана. Кого-то ждал. Он не был похож на писателя, каким представлял его себе корреспондент.
И только минут через пятнадцать, когда вокруг не осталось ни одного человека, они подошли друг к другу. Разговор начался трудный. Василь Быков смотрел на приезжего с недоверием и вдруг спросил в упор: "Какой ваш журнал? "Новый мир" или "Октябрь"? Только узнав, что любимый журнал корреспондента "Новый мир", Василь Быков помягчал. И рассказал, как его пытаются тут запугать.
Вызвал его недавно начальник гродненского управления ГБ, продержал три часа в приемной, а потом, пригласив в кабинет, начал рассказывать, как он лично расстреливал власовца. Как в упор выстрелил ему в висок, в сарае, и мозги брызнули на стену... "Понятно?!" -- завершил начальник свой воспитательный рассказ.
Василь Быков в ответ поведал о сходной истории: "У нас в полку был трус и дезертир по фамилии ... -- И он назвал фамилию начальника гродненской ГБ. -- Так мы его к двум танкам привязали и надвое разорвали".
-- Идите! -- прокричал взбешенный начальник управления ГБ. -- У меня к вам больше вопросов нет!
Когда Василь Быков и корреспондент шли с вокзала домой, к ним подбежал какой-то немолодой человек, и, оттянув Василя Быкова в сторону, зашептал: "А я не дамся! А я не дамся!.. Я решу и себя , и их!.."
Оказалось, это приятель Василя Быкова, бывший фронтовик, которого шантажирует местная ГБ; он не пожелал с ними сотрудничать, и ему вот уже вторую неделю угрожают расправой и арестом. Бывший фронтовик был небрит, растрепан, у него были выпученные полубезумные глаза.
"Пока мы дошли до дома Василя Быкова, у меня стоял в ушах этот придушенный хрип: "А я не дамся! А я не дамся!" -- И я, -- рассказывал мне корреспондент, -- физически, похолодевшей спиной ощутил, каково жить здесь писателю Василю Быкову".
Этот рассказ достоверен, ибо совершенно совпадает с манерой поведения, к примеру, тульского управления ГБ, о котором писал Анатолий Кузнецов. Да что им, провинциальным кагэбэшникам, всесоюзная известность земляка! Местный начальник ГБ, привыкший к самоуправству, продолжает относиться к писателю, как к рядовому подопечному смутьяну, и тут степень наглости и хамства власти прямо пропорциональна невежеству.
Назым Хикмет как-то сказал: когда в столице стригут ногти, в провинции рубят пальцы.
Возникает вопрос: чем заслужил писатель Василь Быков такую жгучую ненависть местного, и не только местного, КГБ? Почему его много лет травили подло, неостановимо?
Василь Быков стал известен за пределами Белоруссии в 1961 году своей военной повестью "Третья ракета". Вскоре была издана и его следующая книга -- "Альпийская баллада" (1963). Эти и подобные им ранние книги не содержали "крамолы". Они были направлены против шкурничества. Лешка Задорожный из "Третьей ракеты", удравший из окопа, демагог и карьерист писарь Блищинский из "Фронтовых страниц" -- точки приложения ненависти Василя Быкова. Прозвучало сострадание к Лукьянову, вырвавшемуся из плена, которому не доверяют. Но была и явно фальшивая -- "проходимая" -- нота. Лейтенант Клименко благополучно вырвался из западни, хотя капитан "из штаба полка" и начал было, как говаривали тогда, "мотать дело".
Этот благополучный финал -- неправда о времени, косившем миллионы. Эта неправда более всего и ободрила критиков из комсомольской прессы. Свой, мол, человек. Не очернитель.
"Третья ракета" и "Альпийская баллада" были опубликованы в издательстве "Молодая гвардия", и автор, что называется, пошел в гору.
И вдруг оказалось, что Василь Быков вовсе не тот "военно-патриотический" или, точнее, военно-стереотипный писатель, которым его представили читателю рецензенты комсомольской прессы. Это серьезный глубокий прозаик со своей темой, своим голосом, своей целенаправленной ненавистью.
В Москве о нем заговорили широко в 1966 году, когда в журнале "Новый мир" была опубликована его повесть "Мертвым не больно".
Главный герой этой повести -- председатель военного трибунала Сахно. Жестокий и бессердечный негодяй.
Ленька, молодой солдат, вел в плен немецкого солдата; сказал повстречавшемуся Сахно о том, что в степи немецкие танки. Сахно никому не сообщает об этих танках. В результате гибнут люди. Много бед натворил на войне председатель трибунала Сахно, стрелявший и в своих, и в чужих, вообразив, что ему принадлежит монополия на патриотизм.
После войны он поменял фамилию. Теперь он юрисконсульт Горбатюк, военный пенсионер. Но он мог бы и не менять фамилии. Мертвые не мстят. Мертвым не больно, заключает Василь Быков.
В журнале "Новый мир" появилась и его повесть "Круглянский мост". Степка Толкач, рядовой партизан, сидит в яме, превращенной партизанами в тюрьму. Сидит, точно зверь, попавший в западню. Еду ему кидают вниз. Что произошло?
Начало почти детективное.
Степка -- хороший парень; однажды забыли его на посту; видать, Степка невелика птица. Добрался до своих сам, огрел остряка Грушецкого из Полоцка, чтоб не подтрунивал над ним, Степкой, за что и прозвали его психом...
Сюжет повести несложен. Партизан Маслаков собирает группу на задание: взорвать Круглянский мост, через который ездят каратели. Берет с собой Степку, которого помнит по старым партизанским делам, Данилу Шпака, местного крестьянина, в лаптях, и Бритвина, видимо, кадрового офицера в прошлом.
Действие разворачивается стремительно. Маслаков, не желая рисковать другими людьми, бежит к мосту. Его ранят. Степка бросается в ближайшую деревню на поиски подводы, везти Маслакова.
Степка вскоре приводит коня с телегой, которым правит мальчишка Митя лет пятнадцати.
Увы, Маслаков, командир их маленькой группы, к этому времени умер.