На лобном месте
В более поздних рассказах, когда Александра Твардовского уже не было, антигородские мотивы, вытеснившие глубинный анализ, присущий Шукшину ранее, заполонили рассказы почти целиком.
Об этом особенно впечатляюще повествуется в "Сватовстве". "У старика Глухова погибли на войне три сына. 9 мая, в День победы, село собиралось на кладбище, сельсоветский забирался на табуретку, зачитывал списки погибших. Среди многих других перечислял: ...Глухов Василий Емельянович. Глухов Степан Емельянович. Глухов Павел Емельянович. Всегда у старика, когда зачитывали его сынов, горе жесткими пальцами передавливало горло, дышать было трудно...
Тихо плакали на кладбище. Именно тихо, в уголки полушалков, в ладони, точно боялись люди, что нарушат и оскорбят тишину, какая нужна в эту минуту...
И тут-то он (старик Глухов. -- Г.С.) приметил в толпе старуху Отавину. Она была нездешняя, хотя жила здесь давно. Глухов ее знал. У старухи Отавиной никого не было в этом списке, но она со всеми вместе тихо плакала и крестилась. Старик Глухов уважал набожных людей... За их терпение и неколебимость. Присмотревшись к Отавиной, подумал -- не жениться ль на ней? Все не так тоскливо будет. А помрешь, будет кому хоронить... И та не прочь в тепле пожить. А то хата ее совсем никуда. Развалюха.
Решил старик Глухов посоветоваться с Малышевой, вдовой комиссара. Поездила когда-то с мужем, повидала свет, и старик, когда жену схоронил, иногда посиживал с ней на ее веранде. Пили чай с медом. Старик приносил в туеске мед.
Ближе, думалось, человека нет. Посоветуюсь... Малышиха пригласила обоих, и старика Глухова, и старуху Отавину и злобными, ханжескими словами все расстроила:
"Какой же вы пример подаете молодым? Вы свою ответственность перед народом понимаете?.. Эгоисты. Народ сил своих не жалеет -- трудится, а вы -со свадьбой затеетесь.
-- Да какая свадьба?! -- пытался урезонить ее Глухов. -- Сошлись бы потихоньку, и все. Какая свадьба?
-- Совсем, как... подзаборники, -- (не унималась Малышева. -- Г.С.). Тьфу!
-- Ну, это!.. знаешь! -- взорвался старик. -- Пошла ты к... -- И выругался матерно. И вышел вон, крепко хлопнув дверью".
А свадьба расстроилась. Как вышли с Отавиной, разлетелись, как ошпаренные.
Могли бы дожить хорошие люди спокойно, по-человечески, помогая друг другу в одинокой старости, нет, и тут городская отрава просочилась.
И так из рассказа в рассказ. Город проклятый. Разлагает деревню русскую обманом, демагогией, ханжеством, мертвой "нормативной" моралью, бесчеловечностью. В глубокий подтекст ушли попытки анализа, картины более широкие, а, может, не город виноват? Может, и город такой же страдалец?..
И вдруг точно одумался Василий Шукшин, опубликовав маленький рассказ "Митька Ермаков". Жил Ермаков на Байкале, увидел как-то: на берегу стоят туристы, отдыхающие. Спорят про что-то ученое.
Презирает их Митька Ермаков. "Очкарики все образованные, прочитали уйму книг... О силе стоят толкуют. А столкни сейчас в воду любого, в одну минуту пузыри пустит. Очки дольше продержатся на воде".
Хоть вода пять градусов, да и волна разгулялась, решил показать им Митька свою мужицкую удаль. Поднырнул под волну, крича: "Эх, роднуля!"
Орал так, пока не захлебнулся. Рот не закрывал. Пришлось другое орать:
". . . сы-ы! -- донеслось на берег. -- Тру...сы спали!.. Тону!"
Спасли Митьку очкарики.
Этот рассказ -- нечто вроде ключика, который приоткрывает нам настоящего Василия Шукшина, который словно подмигивает своим городским друзьям: мол, вы не думайте, что я вас виню. Это я так, по другой причине. Обстоятельства такие.
О подобных, увы, нередких у советских писателей обстоятельствах точнее всего, помним, написал Александр Бек в своей повести "Новое назначение", изданной на Западе. Говоря о всех бедах своего героя, думающего одно, чувствующего другое, а поступающего, как прикажут, он определил его заболевание, как известно, точным медицинским термином -- сшибка. Сшибка -чувств и долга, совести и расчета. Сшибка вызвала смерть героя Бека. Сшибка вызвала смерть самого Александра Бека, отдавшего свою рукопись на Запад и не выдержавшего постоянного страха, который вокруг него сгущался.
От такой духовной сшибки и умер зоркий и нервный Василий Шукшин. Заласкали его софроновы да шолоховы до смерти, "выправляя линию"; он и сам чувствовал: доконает его распухшая от водки литературная мафия, -- нет, не случайно, повторю, мафия добила его главного героя в предсмертном фильме "Калина красная", где Василий Шукшин был и автором, и режиссером, и актером; любимого героя Шукшина, который, и вырвавшись на свободу, на деревенские просторы, все время чувствовал над собой занесенный нож. Ждал подлого удара финкой или выстрела.
Василий Шукшин умер сорока пяти лет от роду.
В свете сказанного здесь о деревенской прозе читатель, думаю, сам отыщет место деревенского владимирского парня, впоследствии уже не парня, а гладкого сытого мужчины, который любил расхаживать в домах творчества в огромных валенках и деревенской шубе, в стиле а ля рюс, нарочито окающего: мол, деревенский я, был им и останусь... Сам отыщет место Владимира Солоухина. Памятники старины волновали этого бесспорно талантливого человека, памятники, погибающие и в его родном владимирском селе. А об односельчанах он говорит чаще всего мимоходом. И в стихах, и в прозе, и в жизни.
Не хочу судить, от специфики ли это дарования или -- от бессердечия, во всяком случае, от недостатка чувства...
Так или иначе, беды его владимирской деревни, годами полуголодной, раздетой, обездоленной не менее вологодской, не стали в его творчестве мотивом определяющим.*
Появились ныне и другие "радетели деревни" помоложе, усиленно поддерживаемые ЦК комсомола, -- фирсовы, лысцовы, декламирующие со всех трибун вот это "исконно-крестьянское", чуевское:
Верните Сталина на пьедестал,
Нам, молодежи, нужен идеал... Потому, думаю, так важен ныне этот вдумчивый отбор талантливых имен, представляющих подлинную литературу России, в данном случае подлинную крестьянскую прозу. Славных имен Александра Яшина и Владимира Тендрякова, о которых говорили ранее, Бориса Можаева, Федора Абрамова, Василия Шукшина и следующих за ними печальников русской деревни, живущих ее болью, ее нуждой, ее заботами.
Замечу кстати: самые талантливые писатели-"деревенщики" Владимир Тендряков, Александр Яшин, Борис Можаев, Федор Абрамов были начисто лишены ксенофобии.
Именно эти писатели развили и углубили борозду первопроходца И. Бабеля, борозды Овечкина, Троепольского, Дороша...
И Овечкин, и Троепольский, и Дорош делали все, что могли, порой даже то, что было им не под силу, это и вызвало самоубийство Овечкина и раннюю смерть Дороша.
Смена оказалась достойной их и -- более талантливой.
Россия талантами не оскудевает. Как и палачами.
________________________________
*) Определяющим, с годами, стало, увы, совсем иное. Когда выходило в свет в 1979 году "На Лобном месте", не ведал я еще, время не пришло ведать, что В. Солоухин, начав с защиты памятников, с попыток заменить казенное обращение "товарищ" исконно русским "сударь" или демонстрации своего "знаменитого" клдца с "печаткой" из царской монеты с обликом Николая 11, начав с "бунта на коленях", воплотит в своей предсмертной "исповеди" зловещую эволюцию целой плеяды юных искателей истины. "Истинно русских", как они демонстративно, при любом споре, называли себя. "Исповеди"... во славу Гитлера и гитлеризма, которые были, оказывается, естественной "реакцией на разгул еврейской экспансии... последней судорогой человечества, осознавшего, что его пожирают черви", сиречь евреи. " А теперь уже поздно, - с тоской завершил свою исповедь Владимир Солоухин, так и не дождавшийся полного истребления еврейства, - теперь уже - рак крови."
7. КАРАТЕЛИ
Литература крестьянской беды подверглась такому же разгрому, как и сама деревня.
Самая крупная потеря современной "деревенской прозы" -- Исаак Бабель, которого заставили замолчать, а затем подло, по доносу, убили.