На лобном месте

Первой привлекла всеобщее внимание "Литературная Москва". Огромный том, в который не вошла и треть подготовленного материала. 
"Литературная Москва", запрещенная после выхода 2-й книги, стала не только вехой в общественно-литературной жизни России. Она была взлетом литературы и взлетом героическим, осуществленным ценою многих потерь. Главными из потерь были ранняя смерть писателя Эммануила Казакевича, у которого после разгрома "Литературной Москвы" более не осталось никаких надежд, и долгая блокада и болезнь поэта и прозаика Александра Яшина, -Яшин ушел в могилу несломленным, и похороны его на вологодском деревенском кладбище, под плач и причеты нескольких северных деревень, прозвучали как похороны последнего крестьянского заступника... 
  
Однако все это было позже. А тогда, в начале 56-го года, перелистав только что подписанный к печати 1 том, я с радостью увидел, что в его редколлегии -- Константин Паустовский, ранее избегавший открытых столкновений с властями, и Эммануил Казакевич, которого, оказывается, не забили насмерть, и он, по крайней мере как редактор, снова ринулся в бой. Рядом с Паустовским и Казакевичем, плечо к плечу, Александр Бек, Вениамин Каверин, Владимир Рудный, герой войны, морской офицер. Наконец, Владимир Тендряков. О каждом из них я уже говорил или буду говорить. Ибо каждый из них -- это веха в русской литературе послевоенного времени. Или, как Рудный, веха пробуждающейся общественной жизни. 
При подготовке 1 тома не обошлось без доморощенной дипломатии, этакого легкого политеса... Когда редколлегии предлагали что-либо бескомпромиссное, взрывное, она откладывала в сторону, говоря: "Нет-нет! Это не для первого номера! Зачин должен быть почти безоблачным, без острых углов, безобидно-круглым... Нас не должны испугаться. Иначе тут же запретят..." 
"Пусть привыкнут к нам, увидят, что мы не бунтари, не соловьи-разбойники, а вот тогда уж..." 
... Первый том был действительно без острых углов, округлым. 
Тяжелым и круглым, как... пушечное ядро. Кое-кто шарахнулся от него, как шарахаются от пушечного ядра. 
Дело в том, что и в первом, приглаженном томе среди гигантской кучи "должностного навоза" -- статей ответственных фигур, вроде К. Федина, пустых стихов Евтушенко и стерильной, хоть и небесталанной, прозы, в том числе и прозы Казакевича, стреноженной соцреализмом (роман "Дом на площади") -блеснули и жемчужные зерна. 
Они привлекли к себе всеобщее внимание: тактика выжженной земли свирепствовала в те дни по-прежнему, отдельные публицистические прорывы, о которых я говорил ранее, были скорее исключением, подтверждающим правило. 
А как же она была выполота и выжжена, литературная нива! В вузах учились все по тому же злосчастному учебнику литературы профессора Л. И. Тимофеева, изданному Учледгизом еще в 46-м году. Из крестьянских поэтов, особо почему-то редких в крестьянской стране, уцелели здесь лишь Исаковский с Твардовским. Да Есенина вернули читателю! Это воспринималось как историческая победа. 
Треть литературы, самой глубокой по анализу и высокой по мысли, самой талантливой, исчезла из обихода. 
Нет, теперь ее, по обыкновению, не ругали: ругань привлекла бы внимание. Ее просто не упоминали, отбросили, по сути -- уничтожили. 
Это была неизменная практика сталинщины, фашистская практика сжигания книг; неважно, в конце концов, сожжены ли книги на площади, под улюлюканье толпы, или тайно, по ночам свезены на бумажные фабрики, где изрублены в лапшу и брошены в огромные чаны; а оставлены только отдельные экземпляры в спецхранилище Ленинской библиотеки, где выдаются только специалистам, по особым документам, но ни в коем случае не учащимся, студентам. 
Треть русской литературы продолжала оставаться для широкого читателя горстью пепла... , 
"Литературная Москва" начинала почти сначала. Зазвучали живые ноты, главным образом в поэзии. Она вынесла к читателю -- правду. Всеобщее внимание привлекли стихотворения Маргариты Алигер и Николая Заболоцкого, вернувшегося из концлагеря, больного, измученного смертельно. 
В стихах Маргариты Алигер ожила правда о войне, которая после первых книг Казакевича и Некрасова словно умерла. 
Есть в восточной Сибири деревня Кукой, 
Горстка изб над таежной рекой. 
За деревней на взгорье поля и луга 
А за ними стеною -- тайга... 
В сорок первом, когда наступали враги, 
Проводила деревня от милой тайги 
Взвод отцов и мужей, взвод сибирских солдат... 
Ни один не вернулся назад! 
...Не играют тут свадеб, не родят детей, 
Жизнь без всяких прикрас, безо всяких затей. 
Ранним рано кукоевцы гасят огонь, 
Никогда не играет в Кукое гармонь. 
Ни вечерки какой, ни гуляния нет, 
Только вдовья кручина, считай, столько лет... 
...Так о чем моя дума, о чем? 
А о том, что прошли молодые года, 
Ни согреть никогда, ни вернуть никогда. 
А о том, что одна у нас доля с тобой, 
Друг мой сильный и мудрый, деревня Кукой. 
Советская поэтесса, прославленная и вроде бы благополучная, вдруг пишет, что у нее с деревней Кукой, с убитой врагом деревней Кукой, одна судьба.. 
А мы с вами знаем, как укладывали под Москвой сибиряков. И не только под Москвой. 
Стихотворение я ощутил, как сердечный укол. Я запомнил его скорее всего потому, что это был первый глоток воздуха. Позднее слышал стихи и сильнее, и сочнее, но это был первый глоток свежего воздуха в подцензурной духоте. 
Вот таким же глотком воздуха, явлением правды и поэзии, высокой поэзии, стали стихи измученного Николая Заболоцкого, который после лагеря как поэт почти не печатался, а занимался переводами с грузинского. 
Жил он под Москвой, вначале без права въезда в Москву, где чувствовал себя хозяином его палач -- руководитель писательского издательства Н. Лесючевский, написавший донос на поэта. 
Мы опасались, что он уже не распрямится никогда, Николай Заболоцкий, крупнейший русский поэт, притихший в лесном углу. 
Оказалось, он заканчивал новую книгу стихов. О чем же? 
Уступи мне, скворец, уголок, 
Посели меня в старом скворечнике. 
Отдаю тебе душу в залог 
За твои голубые подснежники. 
И свистит, и бормочет весна, 
По колена затоплены тополи, 
Пробуждаются клены от сна 
Чтоб, как бабочки, листья захлопали. 
И такой на полях кавардак, 
И такая ручьев околесица, 
Что попробуй, покинув чердак, 
Сломя голову в рощу не броситься! 
Я и сам бы стараться горазд, 
Да шепнула мне бабочка-странница, 
Кто бывает весною горласт, 
Тот без голоса к лету останется... 
Повернись к мирозданью лицом, 
Голубые подснежники чествуя. 
С потерявшим сознанье скворцом 
По весенним полям путешествуя... 
Или вот как звучит другое его стихотворение -- "Утро": 
Обрываются речи влюбленных, 
Улетает последний скворец, 
Целый день осыпаются с кленов 
Силуэты багровых сердец. 
Что ты, осень, наделала с нами? 
В красном золоте стынет земля. 
Пламя скорби свистит под ногами, 
Ворохами листвы шевеля... 
"Багровые сердца...", "Пламя скорби под ногами..." А горластый по весне скворец!.. Да он просто потерял сознание! Не к осени с ее "пламенем скорби", а еще к лету... "он без голоса к лету останется..." 
Увы, это не случайное и скоропреходящее настроение. То же и в "Журавлях": 
Длинным треугольником летели, 
Утопая в небе журавли... 
...Вытянув серебряные крылья, 
Через весь широкий небосвод 
Вел вожак в долину изобилья 
Свой немногочисленный народ. 
Но когда под крыльями блеснуло 
Озеро прозрачное насквозь, 
Черное зияющее дуло 
  
Из кустов навстречу поднялось 
Луч огня ударил в сердце птичье, 
Быстрый пламень вспыхнул и погас, 
И частица дивного величья 
С высоты обрушилась на нас. 
Может быть, эти строки дадут представление о том, какие мысли и чувства охватили измученную поэзию на развале веков: для нескольких поколений кончился один век, век террора, и начался новый, позволивший на могилах друзей осмыслить и время, и свое место в этом жестоком и кровавом потоке, которому нет конца...