Нападающий (ЛП)

Плюс, я все еще не понимал, что имел в виду тренер, когда сказал, что что-то движет моей импульсивностью. Если это не моя гордость или горячность, как он это называл, то что, черт возьми, это было?
У меня зазвонил телефон.
Мое сердце подпрыгнуло, и на дикий, полный надежды момент я подумал, что это может быть она. Затем я зарегистрировал рингтон, и мое сердце снова упало.
Не она.
Быстрый взгляд на экран показал, что это был мой отец. Я тут же перевел звонок на голосовую почту.
Если я раньше его избегал, то теперь, когда просочилась новость о моем бессрочном отстранении, я был настроен решительно не разговаривать с ним. Как и предполагалось, фанаты «Блэккасла» были в смятении, хотя сегодняшняя победа несколько успокоила их гнев.
Это не имело бы значения для моего отца. На самом деле, это, вероятно, разозлило его еще больше. Я должен был быть незаменимым, и если я не был, то я явно делал что-то не так.
Я потянулся за второй бутылкой, когда телефон снова зазвонил, и я отправил сообщение на голосовую почту. Опять. Если бы это было что-то экстренное, он бы оставил сообщение после первого звонка. Он этого не сделал, поэтому я предположил, что он просто хотел наорать на меня и заставить меня чувствовать себя дерьмом. Что еще было нового?
Между моим отстранением, автокатастрофой и шумихой в СМИ вокруг моих отношений со Скарлетт у него было много поводов для излияний. Но я получил достаточно словесных побоев в этом месяце, и мне не хотелось быть его боксерской грушей сегодня вечером.
Я взял свой напиток и пошел в гостиную.
В эти дни дом казался невыносимо холодным и одиноким, но это было мое единственное возможное убежище. Я не мог выйти на публику, не рискуя своей личной жизнью. Я не мог пойти в родительский дом, не столкнувшись, ну, с моими родителями. И у меня больше не было привилегии оставаться в квартире Скарлетт.
Раскаяние застряло в моем горле. Я был окружен лучшими предметами роскоши, которые можно было купить за деньги, но я бы отдал все это за возможность увидеть ее снова.
Я забочусь о тебе. Я так сильно забочусь о тебе, и именно поэтому я не могу быть с тобой.
Возможно, я заблуждаюсь, но я мог бы поклясться, что она собиралась использовать другое слово, прежде чем остановилась на «забочусь». Слово из пяти букв, начинающееся с буквы Л.
Я не был уверен, стало бы от этого лучше или хуже, хотя и не мог себе представить, что мог бы чувствовать себя хуже, чем в тот момент.
Мой телефон снова зазвонил.
И еще раз.
И еще раз.
Наконец, я не выдержал. Я поднял трубку, но даже не успел ничего сказать, как линию заполнил хриплый голос моего отца.
— Как раз вовремя, — рявкнул он. — Открой ворота.
Я резко выпрямился.
— Что?
— Я сказал, открой свои чертовы ворота. — Его голос перешел в раздраженное ворчание. — Таксист теряет терпение, и я тоже.
Я проверил приложение домашней безопасности, которое позволяло мне следить за различными участками поместья с моего телефона. Конечно же, черное такси остановилось за воротами. Я мог только различить хмурый взгляд отца через заднее окно.
Блять. Мой пульс участился.
Мой отец, появившийся в Лондоне без предупреждения, не был в моей карточке бинго на ночь. Поскольку он был здесь, у меня не было выбора, кроме как впустить его.
Я открыл ворота и ждал его у входной двери. Каждый дюйм моего тела, от кожи до костей, был пропитан страхом.
Таксист высадил его прямо перед дверью и умчался.
Мой отец шел ко мне, его трость сверкала под лампами в доме. Прошло несколько месяцев с момента его сердечного приступа, но, по словам моей матери, он легко задыхался, поэтому его врач посоветовал ему регулярно использовать приспособление для ходьбы.
— Папа, — сухо поприветствовал я его.
— Ашер. — Он выглядел немного изможденным, но его взгляд был таким же пронзительным, как и всегда.
Мы не обменялись ни словом, пока я вел его в гостиную. Напряжение прорастало между нами, как сорняки сквозь трещины в тротуаре. Оно запуталось вокруг наших лодыжек, заставляя меня чувствовать себя пленником в собственном доме.
  
Это был первый визит моего отца в мой дом в Лондоне. Он не выглядел особенно впечатленным, хотя особняк был примерно в пятьдесят раз больше и дороже, чем дом моего детства. На самом деле, он выглядел почти раздраженным демонстрацией богатства.
Добравшись до гостиной, мы расположились на отдельных диванах, как можно дальше друг от друга.
— Где мама? — спросил я, нарушая тишину. Он не уедет из Холчестера без нее.
— Она в отеле. Она хотела приехать, но я сказал ей, что сначала хочу поговорить с тобой наедине. — Он звучал обманчиво спокойно. — Я не хотел, чтобы она была здесь, когда я спрашиваю тебя, какого черта ты делаешь!
Я напрягся от внезапного, но не неожиданного обострения его характера. Честно говоря, я был удивлен, что ему потребовалось так много времени, чтобы дойти до моего дома и зачитать мне акт о бунте.
Он пристально посмотрел на меня, словно разрывая меня на части своим гневом.
Я посмотрел в ответ, мои мышцы напряглись. Признаю, я совершил немало ошибок в этом году, но я уже не ребенок. Я не собирался позволить ему устроить мне засаду в моем собственном гребаном доме.
— Папа, я не в настроении, — сказал я, стараясь сохранять спокойствие. — Если ты пришел накричать на меня за аварию или за отстранение, тебе не повезло. Тренер уже меня отругал. Мне не нужно, чтобы ты тоже.
Его лицо покраснело еще сильнее.
— Ты думаешь, я проделал весь этот путь, потому что тебя посадили? Парень, если бы я хотел накричать на тебя из-за этого, я мог бы позвонить тебе по телефону и сэкономить деньги на поезд и гостиницу. И нет, мне насрать, что ты избегаешь моих звонков. Я бы нашел способ. — Его глаза сверкнули. — Я здесь, потому что хочу, чтобы ты посмотрел мне в гребаные глаза и сказал, почему ты сидишь дома на своей заднице, когда должен доказать этим стервятникам там... — он ткнул пальцем в сторону входа, — ...что ты Ашер, блять, Донован. Ты видел, что они о тебе говорят? Ты собираешься это терпеть?
Я стиснул челюсти.
Таблоиды были неумолимы в своих репортажах. Они поливали грязью тренера за то, что он отстранил меня, но они также выли на меня за то, что я оказался в положении, когда меня посадили на скамейку запасных.
Это была проигрышная ситуация для всех, кроме чертового Боччи, который остался безнаказанным после того, как «расследование» событий в ночь крушения не дало никаких значимых результатов.
— Как? — рявкнул я, вспылив. — Таблоиды неуправляемы, а тренер посадил меня на скамейку запасных, потому что он думает, что что-то движет моей импульсивностью, что бы это ни значило. Я предполагаю, что он хочет, чтобы я понял, почему я чувствую себя обязанным участвовать в гонках, хотя я сказал, что больше этого не сделаю. У меня нет никакого желания. Но как я должен доказать, что не собираюсь ничего делать?
— Показав ему, почему он вообще тебя взял! — Мой отец постучал тростью по полу. — Разве я тебя ничему не научил? Когда жизнь ставит перед тобой препятствия, ты либо стираешь их, либо находишь способ обойти. Ты не ждешь, черт возьми, пока вселенная уберет их с дороги. Ты думаешь, эти папарации-паразиты сидят и ждут, когда им в руки упадет фотография? Я, черт возьми, так не думаю. Ты не можешь доказать, что ничего не сделаешь, но ты можешь сделать больше, чем просто утонуть в жалости к себе!
Мои руки сжались в кулаки. Он не ошибался; я тонул в жалости к себе. Однако я не мог понять, как вытащить себя из пучины, не подвергая себя худшему воздействию, например, тому, что заставляло меня заниматься саморазрушительным поведением, в котором меня обвиняла Скарлетт.
Но я не собирался признаваться в этом отцу. Я был напряжен от недель сдерживаемых эмоций и рвался в бой.
— Ты должен быть счастлив, — сказал я. — Тебе больше не придется смотреть, как твой сын играет против, вместо того чтобы играть за «Холчестер». Разве не этого ты хотел?