По Кроуфорду

Я фыркнула.
– Ладно. Твой рыжий ангелочек и шопинг – идеальное комбо, чтобы вытащить меня из дома в субботу.
– Ага. Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь.
– Только имей в виду: если ты опять начнёшь говорить, что мы с Джеймсом «идеальная пара», я задушу тебя панамкой.
– Интересно будет на это посмотреть. До завтра, Кейт.
– До встречи, мамочка. Передавай привет своим мальчикам.
  
Я с улыбкой завершила вызов и залпом допила вино. В голове мелькали мысли о том, что вокруг творится какая-то чертовщина, замешанная на Кроуфорде. Слова Ханны эхом отозвались в голове: «Ты ведь прекрасно знаешь, что в глубине души он хороший человек, а не „бессердечный мудак“».
Да, я действительно думала, что он хороший и порядочный человек, пока он не переступил черту и не оскорбил меня при всех, перейдя на личности. С чего я должна быть мягкой и давать шанс тому, кто не уважает меня?
Я вздохнула. Обижаться бессмысленно, держаться в стороне всё равно не выйдет – у меня попросту нет такого варианта. Джеймс – крёстный отец Рассела, один из самых близких людей для Тео и Ханны, как и я. Никки с Дмитрием слишком дороги мне, чтобы портить с ними отношения из-за наших ссор. Короче, мы буквально связаны общими друзьями и крестником. Заперты в одном мире, где приходится улыбаться и делать вид, что мы не сжигаем друг друга изнутри.
Терять друзей и, тем более, Рассела я не желаю ни при каком раскладе. Поэтому мне – нам – придётся как-то уживаться. Хотя бы ради ребёнка, который больше никогда не должен видеть, как взрослые теряют самообладание.
Надеюсь, свадьба не превратится в цирк, потому что я не уверена, кем там буду – артистом или зрителем.
Иначе Николь Дуглас нас точно прикончит.
 
Глава 2
 
В моей квартире всегда тихо – по-настоящему, по-бездонному – тишина поселилась внутри и превратилась в удушье.
Я снял пиджак, бросил его на спинку кресла в гостиной. Галстук сжал горло сильнее, чем положено, и я сорвал его следом. Шёлковая петля упала на пол, и я сделал глубокий вдох.
Я один. Снова. Наконец-то.
Я прошёл на кухню, не включая свет. Остановился у барного шкафа и налил виски. Сделал короткий глоток. Второй. Горло неприятно жгло – и, честно говоря, я это заслужил.
Я сел на диван в гостиной, чувствуя себя не человеком, а пустой оболочкой, изношенным кошмаром под названием «существование». Откинувшись затылком на спинку, стеклянным взглядом уставился в потолок и задумался: как я до этого докатился?
Моя жизнь всегда была одинаково стабильной: чёткий распорядок дня и унылая рутина преследовали меня по пятам, сколько я себя помню. Родители – известные врачи с безупречной репутацией – растили из нас с братом не детей, а проекты.
Мы жили в большом доме с мраморными полами, дорогими картинами и чужими голосами: няни, репетиторы, домработницы. Нам покупали всё самое лучшее – игрушки, одежду, обучение. На нас тратили очень много денег, но не тратили главного: внимания.
Вместо сказок на ночь – короткий поцелуй в лоб, а следом – тень уходящей фигуры. Вместо тёплых объятий и слов поддержки, когда было больно – дежурное «не плачь, ты же мальчик». Вместо семейных выходных – индивидуальные занятия. Вместо слов любви – ежемесячные переводы на счёт и костюмчик от кутюр.
Всё было отточено до автоматизма. Всё было правильно и эффективно.
Потом началась школа, где я был «трудолюбивым и способным». Взрослые часто хвалили меня, я молча кивал и со всем соглашался. Мне казалось, что если делать всё правильно и быть послушным – меня обязательно полюбят.
Потом был университет. Лекции, анатомия, экзамены. Я закапывался в книги, как в спасательный окоп, вычёркивая себя из реальности. Не пил, не гулял, не влюблялся. Не жил.
Друзей почти не было – все считали меня душным зубрилой и завидовали моим успехам. Я опережал в развитии брата и сверстников, потому что не тратил время ни на что «лишнее». Я должен был быть лучшим – другого будущего для меня просто не существовало. Медшкола, потом резидентура 7 – всё шло строго по сценарию, написанному ещё до моего рождения.
В то время мой отец Карл Кроуфорд – легенда кардиохирургии по словам медицинского сообщества – ещё иногда оперировал в Mount Sinai 8. Несмотря на то, что у нас были свои клиники, он не отказывался от работы в других ведущих госпиталях. Mount Sinai – место, где воздух пахнет антисептиком и властью. Где кардиохирурги спасают по восемь человек в день, а ошибаются – максимум раз в жизни.
Мне было двадцать шесть, я только-только начал ассистировать в отделении общей хирургии одного из самых обычных городских госпиталей. Это были мои первые шаги в операционной: под чутким присмотром наставников, с дрожащими руками и глазами, широко раскрытыми от волнения и восторга. Тогда я учился понимать, что значит ответственность – не за себя, а за чужую жизнь.
А спустя полгода отец позвал меня в Mount Sinai.
Прекрасно помню, как впервые зашёл туда. Операционная №3 – та самая, где отец оперировал президентов, губернаторов, миллиардеров. В тот день мы спасали сенатора штата. У него была закупорка коронарной артерии, и требовалась операция аортокоронарного шунтирования. Суть проста: пришить здоровый сосуд к сердцу в обход поражённого участка, чтобы восстановить кровоток.
Я стоял рядом с отцом, подавал инструменты раньше, чем их называли, отслеживал показатели, моментально реагировал на любое изменение в ритме.
На одном из этапов отец вдруг протянул мне иглу:
– Зашьёшь? – спросил он спокойно, без давления.
Я кивнул и наложил свой первый шов на чужое сердце – чётко, быстро, без дрожи. Как будто делал это всю жизнь.
После операции отец снял перчатки, посмотрел на меня с гордостью и улыбнулся. Потом хлопнул по плечу и сказал:
– Ты готов.
Я тогда не понял, к чему, а на следующий день меня перевели в нашу семейную клинику на Манхэттене – ту самую, с которой началась врачебная династия Кроуфордов. Её открыл мой прадед, доктор Джон Кроуфорд, в 1950-х – в те времена, когда врачи ещё курили в приёмных, а операционные проветривали вручную. Спустя десятилетия, уже под руководством деда и отца, эта клиника стала сердцем семейной империи и одним из первых аккредитованных центров для резидентуры и специализации в области кардиохирургии.
Это было место, где фамилия Кроуфорд открывала двери быстрее, чем ключ-карта. Где от меня ждали не просто успеха, а совершенства. Где я начал проводить свои первые операции под присмотром наставника. Сын звезды кардиохирургии Карла Кроуфорда и профессора медицины Шерил Кроуфорд – меня готовили к этому с детства, я просто не имел права не справиться.
Старшие врачи смотрели на меня настороженно, молча передавали инструменты, словно ждали, оступлюсь или нет. Медсёстры называли меня «доктор Кроуфорд» с интонацией, в которой смешались почтение и недоверие. А пациенты… им было всё равно, сколько мне лет, они просто радовались, что к ним вышел сын того самого Кроуфорда.
Я работал на износ. Медицинские конференции, стены операционной, тяжёлые диагнозы, испуганные глаза, глядящие на меня, как на последнюю надежду – всё это было моей реальностью. Я жил не как хотел, а как надо. Не мне – семье.
  
А потом встретил Айрис…
Моя рука с виски дрогнула, едва я вспомнил о бывшей жене, и я сделал большой глоток. Вслед за крепкой жидкостью по венам потекли такие же жгучие воспоминания.
Айрис Беннет. Девушка, из-за которой впервые в жизни у меня поехала крыша – не от усталости, не от выматывающих смен – а от неё. Всё, что казалось важным до её появления, вдруг потускнело.
Мне было двадцать семь, ей – всего девятнадцать. Я оперировал её: острый эндокардит 9, экстренная госпитализация, риск на грани. Оторва, как говорили её консервативные родители – втайне от них сделала татуировку в сомнительной студии, где плевали на стерильность. Бактерии попали в кровь. Чернильное сердце стало смертельно опасным для сердца живого.