Николай Гумилев глазами сына

Таким счастливым «бретером» и увидело его большинство критиков. Недавно попалась мне на глаза написанная перед самой революцией статья весьма осведомленного В. М. Жирмунского о поэтах, преодолевших символизм {28}. Вот как он характеризует гиперборейца Гумилева: «Уже в ранних стихах поэта можно увидеть черты, которые сделали его вождем и теоретиком нового направления. От других представителей поэзии „Гиперборея“ Гумилева отличает его активная, откровенная и простая мужественность, его напряженная душевная энергия, его темперамент». «Его стихи бедны эмоциональным и музыкальным содержанием, он редко говорит о переживаниях интимных и личных: как большинство поэтов „Гиперборея“, он избегает лирики любви и природы, слишком индивидуальных признаний и слишком тяжелого самоуглубления. Для выражения своего настроения — объективный мир зрительных образов, напряженных и ярких, он вводит в свои стихи повествовательный элемент и придает им характер полуэпический — „балладную“ форму. Искание образов и форм, по своей силе и яркости соответствующих его мироощущению, влечет Гумилева к изображению экзотических стран, где в красочных и пестрых видениях он находит зрительное, объективное воплощение своей грезы. Муза Гумилева — это „Муза дальних странствий“:
 
 
Я сегодня опять услышал
 
Как тяжелый якорь ползет,
 
И я видел, как в море вышел
 
Пятипалубный пароход.
 
Оттого и солнце дышит,
 
А земля говорит, поет…
 
 
Но действительно до конца, — продолжает Жирмунский, — муза Гумилева нашла себя в „военных“ стихах. Эти стрелы в „Колчане“ — самые острые. Здесь прямая, простая и напряженная мужественность поэта создала себе самое достойное и подходящее выражение. Война как серьезное, строгое и святое дело, в котором вся сила отдельной души, вся ценность напряженной человеческой воли открывается перед лицом смерти. Глубоко религиозное чувство сопутствует поэту при исполнении воинского долга»:
 
 
И воистину светло и свято
 
Дело величавое войны,
 
Серафимы ясны и крылаты
 
За плечами воинов видны…
 
 
Четвертью века позже Гумилева окончательно героизировал Вячеслав Завалишин, написавший вступление к собранию его стихотворений, изданных (надо сказать, весьма небрежно) в Регенсбурге. Он замечает: «Николай Гумилев вошел в историю русской литературы как знаменосец героической поэзии»:
 
 
Я конквистадор в панцире железном,
 
Я весело преследую звезду,
 
Я прохожу по пропастям и безднам
 
И отдыхаю в радостном саду…
 
 
Эта характеристика неверна, если только не поверить поэту на слово, если вдуматься в скрытый смысл его строф (может быть, до конца и не сознанный им самим). Многие хоть и звучат на первый слух, как мажорные фанфары, но когда внимательнее их перечтешь, прикровенный смысл их кажется безнадежно печальным.
Таковы, в особенности, наиболее зрелые стихи Гумилева, которых не знал Жирмунский, когда писал свою статью о «преодолевших символизм»: стихи сборников «К Синей звезде» и «Огненный столп». Тут никак уж не скажешь, что Гумилев «избегает лирики любви», «слишком индивидуальных признаний и слишком тяжелого самоуглубления». В этих стихах он предстает нам не как конквистадор и Дон Жуан, а как поэт, замученный своей любовью-музой. Можно сказать, что в последние годы Гумилев только и писал о неутоленной и неутолимой жажде любви: почти все стихотворения приводят к одному и тому же «духовному тупику» — к страшной тайне сердца, к призраку девственной прелести, которому в этом мире воплотиться не суждено. Пусть темпераментный поэт продолжает «рваться в бой» с жизнью и смертью, — он раз и навсегда неизлечимо болен.
 
Стихи «К Синей звезде» отчасти биографичны. Поэт рассказывает свою несчастливую любовь в Париже 1917 года, когда он, отвоевав на русском фронте, гусарским корнетом был командирован на салоникский фронт и попал в Париж (в распоряжение генерала Занкевича). Тут и приключилась с ним любовь, явившаяся косвенно причиной его смерти (Гумилев не вернулся бы, вероятно, в Россию весной 18-го года, если бы девушка, которой он сделал предложение в Париже, ответила ему согласием).
Целую книжку стихов посвятил он этой «любви несчастной Гумилева в год четвертый мировой войны». «Синей звездой» зовет он ее, «девушку с огромными глазами, девушку с искусными речами», Елену, жившую в Париже, в тупике «близ улицы Деками», «милую девочку», с которой ему «нестерпимо больно». Он признается в страсти «без меры», в страсти, пропевшей «песней лебединой», что «печальней смерти и пьяней вина»; он называет себя «рабом истомленным» перед ее «мучительной, чудесной, неотвратимой красотой». И не о земном блаженстве грезит он, воспевая ту, которая стала его «безумием» или «дивной мудростью», а о преображенном, вечном союзе, соединяющем и землю, и ад, и Божьи небеса:
 
 
Если бы могла явиться мне
 
Молнией слепительной Господней,
 
И отныне я горю в огне,
 
Вставшем до небес из преисподней…
 
 
Не отсюда ли впоследствии название сборника — «Огненный столп», где лирика любви приобретает некий эзотерический смысл?
Но все же не будем преувеличивать значения «несчастной» парижской страсти Гумилева. Стихи «К Синей звезде», несомненно, искренни и отражают подлинную муку. Однако они остаются «стихами поэта», и неосторожно было бы их приравнивать к трагической исповеди. Гумилев был влюбчив до крайности. К тому же привык «побеждать»… Любовная неудача больно ущемила его самолюбие. Как поэт, как литератор прежде всего, он не мог не воспользоваться этим горьким опытом, чтобы подстегнуть вдохновение и выразить в гиперболических признаниях не только свое горе, но горе всех любивших неразделенной любовью.
С художественной точки зрения стихи «К Синей звезде» не всегда безупречны; неудавшихся строк много. Но в каждом есть такие, что останутся в русской лирике, — их находишь, как драгоценные жемчужины в морских раковинах…
Все ли почитатели Гумилева прочли внимательно одно из последних его стихотворений (вошло в «Огненный столп»), названное поэтом «Дева-птица»? Нет сомнения: это все та же райская птица, что среди строф к «Синей звезде» появилась «из глубины осиянной». Но тут родина ее названа определеннее — долы баснословной Броселианы (т. е. баснословной страны из «Романов круглого стола», точнее — Броселианды), где волшебствовал Мерлин, сын лесной непорочной девы и самого диавола [17].
Чтобы отнестись так или иначе к моему пониманию Гумилева-лирика, необходимо задуматься именно над этими стихами. Сам я прочел их как следует лишь в последние годы, долго после того, как они проникли в эмиграцию (вместе с приблизительно тогда же написанным и сразу прославленным «Заблудившимся трамваем»).
Напомню их:
 
 
Пастух веселый
 
Поутру рано
 
Вывел коров в тернистые долы
 
Броселианы.
 
 
 
Паслись коровы,
 
И песню своих веселий
 
На тростниковой
 
Играл он свирели.
 
 
 
И вдруг за ветвями
 
Послышался голос, как будто не птичий,
 
Он видит птицу, как пламя,
 
С головкой милой, девичьей.
 
 
 
Прерывно пенье,
 
Так плачет во сне младенец,
 
В черных глазах томленье,
 
Как у восточных пленниц.
 
 
 
Пастух дивится
 
И смотрит зорко:
 
Такая красивая птица,
 
А смотрит горько.
 
 
 
Ее ответу
 
Он внемлет, смущенный:
 
— Мне подобных нету
 
На земле зеленой,
 
 
 
— Хоть мальчик-птица,
 
Исполненный дивных желаний,
 
И должен родиться
 
В Броселиане.
 
 
 
— Но злая
 
Судьба нам не даст наслажденья.
 
Подумай, пастух, должна я
 
Умереть до его рожденья.
 
 
 
— И вот мне не любы
 
Ни солнце, ни месяц высокий,
 
Никому не нужны мои губы
 
И бледные щеки.
 
 
 
— Но всего мне жальче,
 
Хоть и всего дороже,
 
Что птица-мальчик
 
Будет печальным тоже.
 
 
 
— Он станет порхать по лугу,
 
Садиться на вязы эти
 
И звать подругу,
 
Которой уж нет на свете.
 
 
 
Пастух, ты, наверно, грубый.
 
Ну что ж, я терпеть умею,
 
Подойди, поцелуй мои губы
 
И хрупкую шею.
 
 
 
— Ты сам захочешь жениться,
 
У тебя будут дети,
 
И память о Деве-птице
 
Долетит до поздних столетий.
 
 
 
Пастух вдыхает запах
 
Кожи, солнцем нагретой,
 
Слышит, на птичьих лапах
 
Звенят золотые браслеты.
 
 
 
Вот уж он в исступленьи,
 
Что делает, сам не знает,
 
Загорелые его колени
 
Красные перья попирают.
 
 
 
Только раз застонала птица,
 
Раз один застонала,
 
И в груди ее сердце биться
 
Вдруг перестало.
 
 
 
Она не воскреснет,
 
Глаза помутнели,
 
И грустные песни
 
Над нею играет пастух на свирели.
 
 
 
С вечерней прохладой
 
Встают седые туманы,
 
И гонит он стадо
 
Из Броселианы.