Николай Гумилев глазами сына

 
 
Из букета целого сирени
 
Мне досталась лишь одна сирень,
 
И всю ночь я думал об Елене,
 
А потом томился целый день.
 
 
 
Всё казалось мне, что в белой пене
 
Исчезает милая земля,
 
Расцветают влажные сирени
 
За кормой большого корабля.
 
 
 
И за огненными небесами
 
Обо мне задумалась она
 
Девушка с газельими глазами
 
Моего любимейшего сна.
 
 
 
Сердце прыгало, как детский мячик,
 
Я, как брату, верил кораблю,
 
Оттого, что мне нельзя иначе,
 
Оттого, что я ее люблю.
 
 
 («Из букета целого сирени…») 
 
Сиреневую веточку из своего букета подарила ему, прощаясь, Елена!
В штабе, куда он являлся ежедневно, ожидая отправки на Салоникский фронт, приказа все не было. Теперь его уже не тяготила мысль, что придется и дальше торчать в Париже. Ему это казалось счастьем, особенно после того, как Елена первой ему позвонила и они условились о встрече.
Вечером они были на балете. В вечернем платье Елена казалась особенно прелестной. Потом он провожал ее по ночным улицам «к тупику близ улицы Декамп» и долго прощался у массивной входной двери с бронзовыми ручками. Условились в ближайшее воскресенье совершить прогулку в Версаль.
Жизнь раскололась надвое: выполнение противных обязанностей у комиссара Раппа, звонки по телефону, поездки в военные лагеря — и постоянное радостное ожидание новой встречи с Еленой, которая держалась с ним дружески-просто, свободно, как принято во Франции. А он весь горел и писал в тетради:
 
 
Как ты любишь, девушка, ответь.
 
По каким тоскуешь ты истомам?
 
Неужель ты можешь не гореть
 
Тайным пламенем, тебе знакомым?
 
 
 
Если ты могла явиться мне
 
Молнией слепительной Господней,
 
И отныне я горю в огне,
 
Вставшем до небес из преисподней?
 
 
 («Много есть людей, что, полюбив…») 
 
При встрече Гумилев читал ей стихи, написанные накануне, стараясь по выражению лица угадать ее отношение — не к стихам, к любовным признаниям. Она слушала с улыбкой, говорила, что любовь всегда свободна, и от ее слов Гумилев терзался еще сильнее:
 
 
…Нет,  любовь не это!
 
Как пожар в лесу, любовь — в судьбе,
 
Потому что даже без ответа
 
Я отныне обречен тебе.
 
 
 («Мы в аллеях светлых пролетали…») 
 
Странными были их отношения. Встречаясь с Еленой уже несколько недель, он все не решался открыто с нею объясниться. Мысли о будущем его не тяготили, а прекратить свидания с Еленой было выше его сил. Он мучился своей любовью, словно она была позором:
 
 
Вероятно, в жизни предыдущей
 
Я зарезал и отца, и мать.
 
Если в этой — Боже присносущий! —
 
Так жестоко осужден страдать.
 
……………………………………
 
Каждый день мой, как мертвец, спокойный,
 
Все дела чужие, не мои.
 
Лишь томленье вовсе недостойной,
 
Вовсе платонической любви.
 
 
 («Позор») 
 
Его терзало сомнение — не безответно ли это чувство? При встречах Елена рассказывала о себе, о том, как в детстве, выходя вечером на берег моря и глядя в звездное небо, она мечтала, что к ней спустится сверкающий серафим и унесет в надзвездный мир. Как грезила, что будет жить уединенно на большом озере и смотреть на закат с балкона своего белого дома. Гумилев смотрел на нее с восторгом и нежностью и страдал все сильнее.
 
После свиданий Елена вдруг исчезала на целую неделю, не отвечая ни на письма, ни на телефонные звонки. Гумилев тосковал, не находя выхода для своего чувства:
 
 
Пролетала золотая ночь
 
И на миг замедлила в пути,
 
Мне, как другу, захотев помочь,
 
Ваши письма думала найти —
 
 
 
Те, что Вы не написали мне…
 
А потом присела на кровать
 
И сказала: «Знаешь, в тишине
 
Хорошо бывает помечтать!
 
 
 
Та, другая, вероятно, зла,
 
Ей с тобой встречаться даже лень,
 
Полюби меня, ведь я светла,
 
Так светла, что не светлей и день».
 
 
 
Ночь, молю, не мучь меня! Мой рок
 
Слишком и без этого тяжел,
 
Неужели, если бы я мог,
 
От нее давно бы не ушел?
 
 
 
Смертной скорбью я теперь скорблю,
 
Но какой я дам тебе ответ,
 
Прежде чем ей не скажу «люблю»
 
И она мне не ответит «нет».
 
 
 («Пролетала золотая ночь…») 
 
Однажды, даже не предупредив по телефону, она пришла в отель, где он жил, — даже по меркам французов такое считалось неудобным. Николай Степанович понял, что пришло время объясняться. В стихах об этом сказано так:
 
 
Я говорил: Ты хочешь, хочешь?
 
Могу я быть тобой любим?
 
Ты счастье странное пророчишь
 
Гортанным голосом своим.
 
 
 
А я плачу за счастье много,
 
Мой дом — из звезд и песен дом,
 
И будет сладкая тревога
 
Расти при имени твоем…
 
 
 («Я говорил: Ты хочешь, хочешь?..») 
 
После этой встречи ему пришлось, даже не успев предупредить Елену, уехать в лагерь почти на три недели. Возвратившись в Париж, он поспешил на улицу Декамп с надеждой на свидание. Консьержка сказала, что мадемуазель десять дней назад уехала, а когда вернется, неизвестно.
Ничего не понимая, Гумилев по возвращении в отель набросал на листке тетради:
 
 
Ты не могла иль не хотела
 
Мою почувствовать истому,
 
Свое дурманящее тело
 
И сердце бережешь другому.
 
………………………………
 
И ты меня забудешь скоро,
 
И я не стану думать, вольный,
 
О милой девушке, с которой
 
Мне было нестерпимо больно.
 
 
 («Ты не могла иль не хотела…») 
 
Елена позвонила только через неделю. Они встретились в кафе; она объявила, что их отношения зашли слишком далеко и это не приведет ни к чему хорошему. Нужно думать о будущем. Возвращение в Россию для нее невозможно. Надо устраивать свою жизнь. Гумилев растерялся: отвечать ей было нечего. Впервые в жизни он почувствовал неуверенность. Ночью он писал в заветной тетради: