Николай Гумилев глазами сына

Перед отъездом из Крыма хотелось повидать жену: видимо, она все еще жила в Севастополе, хотя ни одного письма от нее не было. 10 июля он приехал в Севастополь, но Ахматова уже была у матери в Киеве.
И тут ему очень захотелось повидать Аню Энгельгардт. Узнав, что Аня у дяди и тети в Иваново-Вознесенске, Николай Степанович, не раздумывая, направился туда же.
Семья врача местной больницы жила в собственном доме с чудесным садом, полным цветов. Когда Гумилев подошел к калитке, его охватил сладкий, медовый дух цветущих лип.
Его встретил мальчик лет четырнадцати, который с восхищением смотрел на гусарскую форму, изогнутую саблю и не сразу понял, что гвардейский офицер спрашивает его сестру Аню. За большим обеденным столом гостя угощали чаем с домашним печеньем и вареньем в вазочках. Николай Степанович был предельно вежлив и предупредителен со всеми. После чая они с Аней долго сидели вдвоем в садовой беседке, увитой диким виноградом. С вечерним поездом Гумилев уехал.
Пройдя медицинскую комиссию в Петрограде, Гумилев 25 июля возвратился в полк. Черные гусары продвинулись с боями к Шлосс-Ленбургу, близ Сигулды. Здесь 8 июля 1901 года, купаясь в реке, утонул Иван Коневской, двадцатичетырехлетний поэт, которого называли одним из создателей символизма. Николай Степанович знал его стихи и его судьбу, помнил и стихи Валерия Брюсова «На могиле Ивана Коневского»:
 
 
Я посетил твой прах, забытый и далекий.
 
На сельском кладбище, среди простых крестов,
 
Где ты, безвестный, спишь, как в жизни одинокой
 
Любовник тишины и несказанных снов.
 
 
Зегевальд — прелестное местечко, прозванное Ливонской Швейцарией; в его окрестностях, на лесистых холмах виднелись развалины рыцарских замков. Гумилев представлял себе их гордых владельцев, закованных в черные латы и кольчуги, и эти видения постепенно переплавлялись в романтические образы. Какие-то из них отзываются в романтической поэме «Гондла», какие-то — в трагедии «Красота Морни». Отрывок из нее появился в печати через шестьдесят с лишним лет после гибели автора.
Август выдался сухой и жаркий. На фронте наступило затишье. В расположении эскадрона стоял благостный покой.
С восходом солнца отряд седлал коней для парфорской охоты — так называли в полку скачки по бездорожью. Участие в скачках было добровольным, но на тех, кто боялся сломать себе шею, смотрели с презрением. А опасность действительно была большая. Особенно трудно было справиться с изгородями, за которыми обычно оказывались канавы, полные воды. Каждый раз кто-нибудь из всадников падал вместе с лошадью — счастье, если отделывался ушибами.
Николай Степанович сразу по возвращении в эскадрон принял участие в этой охоте. И не только не слетел с коня, а опередил испытанных всадников. Отношение к нему сразу изменилось. Одни прониклись уважением, другие — недоброжелательством.
Офицеры устраивали застолья, чествовали победителей в скачках или отмечали чьи-нибудь именины. Часто во время таких пирушек раздавалось постукивание ножа о край тарелки, разговоры смолкали. Медленно поднимался Гумилев и размеренно, чуточку подчеркивая ритм, читал. Особенно нравились гусарам его стихи об Абиссинии, такие как «Дагомея», где прославлено мужество и беспрекословное повиновение воле своего повелителя:
 
 
Царь сказал своему полководцу: «Могучий,
 
Ты велик, словно слон дагомейских лесов,
 
Но ты все-таки ниже торжественной кучи
 
Отсеченных тобой человечьих голов.
 
 
 
И как доблесть твоя, о единственный воин,
 
Так и милость моя не имеет конца.
 
Видишь солнце над морем? Ступай! Ты достоин
 
Быть слугой моего золотого отца».
 
 
 
Барабаны забили, защелкали бубны,
 
Преклоненные лица завыли вокруг,
 
Амазонки запели протяжно, и трубный
 
Прокатился по морю от берега звук.
 
 
 
Полководец царю поклонился в молчанье
 
И с утеса в бурливую воду прыгнул,
 
И тонул он в воде, а казалось, в сиянье
 
Золотого закатного солнца тонул.
 
 
 
Оглушали его барабаны и крики,
 
Ослепляли соленые брызги волны,
 
Он исчез. И блистало лицо у владыки,
 
Точно черное солнце подземной страны.
 
 
Читал Гумилев и подражание абиссинским песням:
 
 
 
Я служил пять лет у богача,
 
Я стерег в полях его коней,
 
И за то мне подарил богач
 
Пять быков, приученных к ярму.
 
 
 
Одного из них зарезал лев,
 
Я нашел в траве его следы, —
 
Надо лучше охранять крааль,
 
Надо на ночь разжигать костер.
 
 
 
А второй взбесился и сбежал,
 
Звонкою ужаленный осой,
 
Я блуждал по зарослям пять дней,
 
Но нигде не мог его найти.
 
 
 
Двум другим подсыпал мой сосед
 
В пойло ядовитой белены,
 
И они валялись на земле
 
С высунутым синим языком.
 
 
 
Заколол последнего я сам,
 
Чтобы было чем попировать
 
В час, когда пылал соседский дом
 
И вопил в нем связанный сосед.
 
 
 («Пять быков») 
 
Эта песня очень понравилась слушателям, которые нашли справедливой месть владельца быков. Долго вспоминали сослуживцы и здравицу, сочиненную ко дню рождения корнета Балясного. Там были такие строки:
 
 
К тому же он винтер прекрасный
 
И может выпить самовар.
 
Итак, да здравствует Балясный,
 
Достопочтенный юбиляр!
 
 
К полковому празднику Гумилев написал мадригал полковнику Коленкину и прочел его на банкете под гром аплодисментов:
 
 
В вечерний час на небосклоне
 
Порой промчится метеор,
 
Мелькнув на миг на темном фоне,
 
Он зачаровывает взор.
 
 
 
Таким же точно метеором
 
Прекрасным огненным лучом
 
Пред нашим изумленным взором
 
И Вы явились пред полком.
 
 
 
И озаряя всех приветно,
 
Бросая всюду ровный свет,
 
Вы оставляете заметный,
 
И — верьте — незабвенный след.
 
 
После долгого раздумья Гумилев подал рапорт с просьбой допустить его к экзаменам на офицерский чин. 16 августа он был командирован в Николаевское военное училище, снял квартиру на Литейном и явился в канцелярию.
Предстояли экзамены по 17 дисциплинам, среди которых были фортификация с практическими занятиями, решение тактических задач, топографическая съемка и другие специальные предметы. Надо было сдавать и немецкий язык, который он ненавидел еще со времен гимназии Гуревича. Гумилев подал рапорт в Главное управление военно-учебных заведений о замене на экзамен по французскому и получил разрешение.