Николай Гумилев глазами сына

 
 
Я помню дни: я, робкий, торопливый,
 
Входил в высокий кабинет,
 
Где ждал меня спокойный и учтивый,
 
Слегка седеющий поэт.
 
 
Почему же «надменный, как юноша, лирик» (так называл себя сам Гумилев) {140}, почему же он стал «робким, торопливым»? Не потому ли, что надменным он был в среде игравших в поэзию и в высокие чувства современников? Позднее он им бросил вызов:
 
 
Да, я знаю, я вам не пара,
 
Я пришел из другой страны.
 
 
Но к чему было ему защищаться, отмежевываться от Анненского. Наш «конквистадор» в своих брюсовских доспехах чувствует себя в присутствии истинного большого поэта обезоруженным. Из поэтов, современников Анненского, Гумилев, кажется, первый понял его значение. Анненский тоже отнесся к нему хорошо:
 
 
Меж нами сумрак жизни длинной,
 
Но этот сумрак не корю,
 
И мой закат холодно-дынный
 
С отрадой смотрит на зарю
 
 
(Анненский — Гумилеву).
 
Еще один поэт, тоже эллинист, ученик Моммзена, человек блестящего ума и эрудиции, Вячеслав Иванов, привлек в это время автора «Романтических цветов». «Назови мне своих друзей, и я скажу тебе, кто ты». Человек, ищущий дружбы таких сложных и тонких носителей культуры, как Анненский и Вячеслав Иванов, вряд ли похож на вечного гимназиста, каким пытались Гумилева изобразить его враги. Они считали его пустым. За него хочется ответить эпиграммой Пушкина:
 
 
Хоть, может, он поэт изрядный,
 
Эмилий — человек пустой.
 
А ты чем полон, шут нарядный?
 
А, понимаю, сам собой.
 
Ты полон дряни, милый мой!
 
 
«Романтические цветы» автор посвятил Анне Андреевне Горенко, то есть Анне Ахматовой, несомненно первой среди поэтесс русских и одной из самых первых среди женщин-поэтов вообще.
 
 
В ремешках пенал и книги были,
 
Возвращалась я домой из школы.
 
Эти липы, верно, не забыли
 
Нашу встречу, мальчик мой веселый.
 
 
 
Только ставши лебедем надменным,
 
Изменился серый лебеденок…
 
 
Эти строчки, напечатанные в «Четках», второй книге Ахматовой, посвящены Гумилеву. Под стихотворением дата: 1912 год, Царское Село. Уже в 1910 году Ахматова была женой Гумилева и в 1912-м с грустью вспоминала, быть может, те самые встречи, о которых он писал:
 
 
Вот идут по аллее, так странно нежны,
 
Гимназист с гимназисткой, как Дафнис и Хлоя.
 
 
Уже 1912 год. Но задержимся еще в 1909-м. Это год смерти Анненского. «Кипарисовый ларец — катехизис современной чувствительности, — пишет Гумилев, заканчивая некролог словами: — Пришло время сказать, что не только Россия, но и вся Европа потеряла одного из больших поэтов».
В конце 1911 года, два года после смерти Анненского, Гумилев напечатал в «Аполлоне» замечательные стихи, начинающиеся словами:
 
 
К таким нежданным и певучим бредням
 
Зовя с собой умы людей,
 
Был Иннокентий Анненский последним
 
Из царскосельских лебедей.
 
 
Лебеди Царского Села: Жуковский, Пушкин, Карамзин, а потом — Анненский, Гумилев, Ахматова. Гумилев, конечно, прав, что из скромности не назвал и себя царскосельским лебедем. Но уже Ахматова знает, что лебеденок лебедем стал…
 
Есть две версии последней строфы стихотворения «Памяти Анненского».
Первая:
 
 
То муза отошедшего поэта,
 
Увы, безумная сейчас,
 
Беги ее, в ней нет отныне света
 
И раны, раны вместо глаз.
 
 
Вторая:
 
 
Журчит вода, протачивая шлюзы,
 
Сырой травою пахнет мгла,
 
И жалок голос одинокой музы,
 
Последней Царского Села.
 
 
Вторая версия благозвучней, но первая лучше показывает самого Гумилева: он музы Анненского боялся и был прав {141}. Для мужественной цельности автора «Колчана» у автора «Кипарисового ларца» слишком сильна обманчивая двойственность, разрушительная приблизительность.
Гумилев, герой легенды, певец свободных просторов, опьяненный природой, нет, не для него этот сумеречный свет лампы, зловещие тени в углах, тайная боль похоронного трилистника, пронизывающая всю поэзию Анненского. Анненского нельзя не любить. Но после него не мешает вспомнить о Пушкине. Вернемся к Гумилеву.
Мог ли быть счастливым его брак с Анной Ахматовой? Она еще, слава Богу, жива. Глубокое уважение и к ней, и к памяти Гумилева не позволяет касаться легкомысленно их биографий. Но их собственные стихотворные признания настолько красноречивы, что обеднять эту страницу, уже вписанную в историю литературы, было бы претенциозно:
 
 
Святой Антоний может подтвердить,
 
Что плоти я никак не мог смирить, —
 
 
признается Гумилев. Ахматова же сама себя называет «и грешной и праздной».
Гумилев страстно искал идеальную женщину:
 
 
Я твердо, я так сладко знаю,
 
С искусством иноков знаком,
 
Что лик жены подобен раю,
 
Обетованному Творцом.
 
 
Уже юношеские «Жемчуга» привлекают напряженной тоской по Беатриче:
 
 
Жил беспокойный художник
 
В мире лукавых обличий,
 
Грешник, развратник, безбожник,
 
Но он любил Беатриче.
 
 
Так характеризует поэт, конечно, самого себя. Но рядом с обожанием есть у него и недоверие к женщине, готовность принять от нее удар измены:
 
 
Дама, чем красивей, тем лукавей…
 
 
Даже Уллис у Гумилева, хотя и не сомневается в верности Пенелопы, восклицает:
 
 
Пусть незапятнано ложе царицы,
 
Грешные к ней прикасались мечты!
 
 
И герой от жены уезжает в новое плавание…
О том, что в юности Гумилев ведал искушения любви и самоубийства, мы узнаем из прекрасного стихотворения «Эзбекие», написанного в 1917 году. Поэт рассказывает, что 10 лет назад, то есть в 1907 году, был измучен женщиной и хотел наложить на себя руки.
А вот и прямое отчаяние, отказ от мечты о Беатриче (цитирую снова стихи из юношеских «Жемчугов»):
 
 
Он поклялся в строгом храме
 
Перед статуей Мадонны,
 
Что он будет верен даме,
 
Той, чьи взоры непреклонны.
 
 
Когда же, после долгих лет распутной жизни, он возвращается к Мадонне и та его упрекает, что он изменил обету, «он», то есть Гумилев, отвечает: