Проклятый Лекарь. Том 5 (СИ)

— Какой еще НАО⁈ — Мельников покраснел как свекла, вены на шее вздулись. — Молодой человек, вы кто вообще такой⁈ Как вы смеете вмешиваться⁈
— Я врач-терапевт высшей категории! — соврал я про категорию, но сейчас был не лучший момент для скромности. — И я говорю вам — это НЕ анафилактический шок!
— Бред! — Мельников попытался оттолкнуть меня. — Не мешайте работать! Вы видите клиническую картину? Острый ангионевротический отек! Закупорка дыхательных путей! Протокол требует НЕМЕДЛЕННО ввести адреналин!
  
— Протокол написан для аллергического отека Квинке! — я не сдвинулся с места, превратившись в живой щит. — А это НАСЛЕДСТВЕННЫЙ ангионевротический отек! Совершенно другая причина заболевания! Другой механизм развития! Другое лечение!
— Да какая разница⁈ — взвизгнула Соколова. — Отек есть отек! Она же синеет!
— Разница между жизнью и смертью! — я повернулся к ней. — При аллергии отек вызван выбросом гистамина из тучных клеток! Аллергическая реакция с участием иммуноглобулина E! Адреналин блокирует эту реакцию!
— Именно! — поддержал Мельников. — Так что отойдите!
— А при НАО совсем другой механизм! — я не двигался. — Генетический дефицит C1-ингибитора! Это белок системы комплемента — части иммунной системы! Без него активируется контактная система свертывания! Массивный выброс брадикинина — вазоактивного пептида! Он увеличивает проницаемость сосудов! Плазма выходит в ткани! Отек!
— Вы несете чушь! — Мельников попытался обойти меня слева.
Я преградил ему путь:
— ПОСМОТРИТЕ НА ОТЕК! Внимательно посмотрите!
Несколько голов склонились над Лилией. Ее лицо было чудовищно деформировано — губы как сардельки, щеки как у хомяка, глаза — щелочки в опухшей массе.
— Он БЛЕДНЫЙ и ПЛОТНЫЙ! — я показал пальцем. — При аллергическом отеке кожа КРАСНАЯ от расширенных сосудов! И отек МЯГКИЙ! А тут как тесто!
— Это может быть атипичная форма… — неуверенно начал Петров.
— Атипичная форма с типичной клиникой НАО⁈ — я повернулся к нему. — Где крапивница? Где кожный зуд? Где покраснение? Где бронхоспазм? НИЧЕГО этого нет!
— Но… но как вы можете быть уверены? — пролепетала Маша.
— Она сама сказала! — я указал на Лилию. — Пять минут назад! Отеки уже полгода! Мигрирующие — то рука, то нога! Антигистаминные не помогают! Ни супрастин, ни тавегил, ни современные препараты! Это классика НАО!
Идиоты. Учились пять лет в институте, и что? Только типовые случаи знают. Шаг в сторону — и впадают в ступор.
— Даже если это так… — Мельников явно начал сомневаться, — адреналин все равно поможет! Он универсальный!
— Убьет! — я рявкнул ему в лицо. — Адреналин вызовет тахикардию до двухсот ударов! На фоне кислородного голодания — фибрилляция желудочков! Остановка сердца! Смерть!
— Откуда такая уверенность⁈
— Из учебника Харрисона по внутренним болезням! Глава про первичные иммунодефициты! Раздел НАО! Смертность от неправильного лечения — тридцать процентов!
Мельников все еще сжимал шприц, но уже не так уверенно:
— Я тридцать лет в медицине! Я знаю, что делаю!
— Тридцать лет и ни разу не видели НАО? — я усмехнулся. — Неудивительно! Частота — один на пятьдесят тысяч! За всю карьеру можно не встретить!
— Если не адреналин, то что⁈ — взорвался он. — Она же умирает! Посмотрите!
Лилия выглядела ужасно. Лицо из синюшного стало фиолетовым. Дыхание — редкое, поверхностное, агональное. Пауза между вдохами достигала пяти-шести секунд.
— Ей нужен C1-ингибитор! — я повернулся к графу, который стоял бледный как мел. — Специфический препарат! «Беринерт», «Синрайз», любой! Или на худой конец —свежезамороженная плазма!
— Плазма? — переспросил граф. — Зачем плазма?
— В плазме здоровых доноров есть C1-ингибитор! Немного, но достаточно, чтобы остановить приступ! Это стандарт лечения НАО при отсутствии специфических препаратов!
— У нас есть плазма? — граф повернулся к Мельникову.
— В реанимации… должна быть… в банке крови… — пробормотал тот.
— Так чего стоите⁈ НЕСИТЕ!
— Но протокол… — начал Мельников.
— К ЧЕРТУ ПРОТОКОЛ! — взорвался граф.
Его лицо стало багровым, вены на висках вздулись, и в этот момент он был похож не на светского льва, а на берсерка перед битвой. Он шагнул к Мельникову, нависая над ним как скала:
— Вы меня слышали, доктор⁈ Я сказал — К ЧЕРТУ ВАШ ПРОТОКОЛ!
— Но граф, я несу ответственность…
— Ответственность⁈ — Бестужев схватил его за лацканы халата. — Вы хотите поговорить об ответственности⁈ Эта девушка — мать двоих детей! Вдова героя России! Она работает у меня пять лет! Если она умрет из-за вашего упрямства, я вас УНИЧТОЖУ! Понятно⁈
— Алексей Петрович, но…
— ДЕЛАЙТЕ, КАК ОН СКАЗАЛ! — рявкнул граф, указывая на меня.
Его голос прогремел по коридору как выстрел из пушки. Это был голос человека, привыкшего командовать полками.
— БЫСТРО! — добавил он. — ИЛИ Я ЗАКРОЮ ЭТУ КЛИНИКУ К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ!
Магическое слово «закрою» подействовало как электрошок. Слово графа было законом в этих стенах — он платил зарплаты, он владел зданием, он решал судьбы.
Конечно, он ничего бы не закрыл. Не дурак, чтобы себе в ногу стрелять. Но персонал до ужаса боится увольнения.
Петров первым пришел в себя:
— Я… я побегу за плазмой!
Он сорвался с места и помчался в сторону реанимации, как спринтер на стометровке. Его халат развевался как плащ супергероя.
— И не одну! — крикнул я вслед. — Минимум два пакета! По четыреста миллилитров!
— Понял! — донеслось из-за угла.
Но времени катастрофически не хватало. Пока Петров добежит до реанимации, найдет плазму, вернется… Минимум две минуты. А состояние Лилии ухудшалось стремительнее, чем я ожидал.
Дыхание стало совсем поверхностным — грудная клетка едва поднималась. Промежутки между вдохами увеличились до семи-восьми секунд. Губы из синих стали почти черными — критическая гипоксия.
— Она перестает дышать! — крикнула Раиса Павловна, приложив пальцы к сонной артерии. — Пульс сто сорок! Нитевидный! Аритмия!
— Сатурация падает! — Соколова подключила портативный пульсоксиметр. — Семьдесят процентов! Шестьдесят пять! Шестьдесят!
Критические значения. При сатурации ниже шестидесяти — необратимые повреждения мозга. Еще тридцать секунд — и кора начнет умирать.
— Мы ее теряем! — закричала Маша. — Нужно что-то делать!
— Интубация! — предложил Мельников. — Восстановим проходимость дыхательных путей!
— Бесполезно! — отрезал я. — Отек полностью перекрыл гортань! Трубка не пройдет! Только травмируете!
— Тогда коникотомия! — он достал скальпель. — Вскрою трахею ниже отека!
— В коридоре⁈ Без условий⁈ — я оттолкнул его руку. — Она истечет кровью за минуту! Трахеальные артерии перережете!
— А что вы предлагаете⁈ — взвыл он. — Смотреть, как она умирает⁈
Есть один способ. Рискованный, почти невозможный. Мысль, конечно, безумная. Но теоретически…
— Всем отойти! — приказал я. — Дайте место!
— Что вы собираетесь делать?
— Выиграть время! Две минуты до плазмы!
Я опустился на колени рядом с Лилией. Граф, врачи, медсестры — все столпились вокруг, образовав плотное кольцо любопытных.
Зрители. Как в анатомическом театре. Только вместо вскрытия трупа — попытка не дать ему появиться.
Я положил правую ладонь на горло Лилии, прямо на щитовидный хрящ. Левую — на грудь, над мечевидным отростком грудины, где диафрагма крепится к ребрам.
— Что он делает? — прошептал кто-то.
— Не знаю… Массаж какой-то?
— Может, прием Геймлиха?
— При отеке? Бессмыслица!
Если бы вы знали, что я сейчас сделаю… Сказали бы, что я сумасшедший. Или маг. Хотя второе ближе к истине.
  
Я закрыл глаза и сконцентрировался. Мир вокруг отступил — исчезли голоса, запахи, даже ощущение холодного мрамора под коленями. Остались только я, умирающая женщина и Жива в моем Сосуде.
Некромантия — это управление энергией жизни и смерти — это базовый постулат. Но кто сказал, что ее можно использовать только для убийства или воскрешения? Почему не для поддержания жизни?