Опоздавшие на электричку (СИ)
— Слушай мамаш, мы приезжие из под Тулы приехали, думаем где-то работу здесь себе поискать, но с документами пока вопрос решается, не подскажешь, где тут можно угол снять? По оплате не обидим.— Глеб словно невзначай достал пёструю пачку денег.
Бабка замерла и несколько секунд внимательно их рассматривала словно изучая.
— Да не из милиции мы…Не боись. Нам бы неделю-другую с товарищем перекантоваться пока работу с общагой сыщем.
— 25 рублей и можете жить хоть месяц.— Бабка сказала цифру и снова внимательно уставилась на них ожидая видимо их реакцию.
Глеб сделал вид, что задумался, потом медленно ответил:
— Двадцать пять — это ты загнула, говорю же нам на пару недель надо.
— Хоть пару, хоть три, я сдаю всё таки квартиру, а не комнату на месяц! Без прописки, без вопросов. Постельное — своё. Вода — на кухне. Туалет — на площадке. Горячая вода по графику.
А там живите сколько хотите. 25 рублей— меньше не уступлю, если не устраивает, ищите в другом месте.— Отрезала она с преувеличенным вниманием начав собирать горкой семечки в мешке.
Глеб коротко рассмеялся.
— Ладно, уговорила. Покажешь нам наши апартаменты?
Бабка шепнула, что-то своей соседке та согласно закивала головой, видно попросила приглядеть за товаром.
Они свернули с Ленинградского проспекта в боковую улочку, где стояли старые пятиэтажки с облупившейся штукатуркой и балконами, заставленными ящиками с рассадой. У подъезда одной из них сидела на деревянной скамейке пожилая женщина в вязаном платке, курила “Беломор” и читала “Известия”.
Взглянув коротко на них, она поздоровалась с бабкой, сложила газету пополам и вновь углубилась в чтение.
— Это тётя Глаша, наш управдом. Я ей плачу по пять рублей, чтобы она делала вид, что не знает будто я сдаю квартиру в наём. Поэтому просьба не шуметь, водку не пить, баб не водить— мне с милицией дело иметь неохота.— Пока шли по лестнице на третий этаж проинформировала их она.
Квартира была однокомнатная и довольно скромных размеров. Из мебели— кровать, тумбочка, шифоньер, пара стульев и зеркало в потускневшей раме. Кухня была совсем крохотной. Обеденный стол, двухконфорочная газовая плита с пузатым синим чайником на ней и рукомойник. Но главное чисто, сухо, стопка постельного белья, стеклянный графин с водой на тумбочке и пара гранённых стаканов рядом. Вот и весь интерьер. Валера прошёлся по комнате и копируя голос Сергея Юрского из фильма “Золотой телёнок” сокрушённо произнёс:
— Мда, это вам не Рио де Жанейро…
Бабка не поняла юмора и затараторила:
— Какое ещё Жанейро? Всё в хате имеется, что вам надо то ещё?
Глеб сдерживая смех протянул ей “четвертак” и провожая к двери произнёс:
— Всё нормально мамаш, это он шутит так. Спасибо за комнату.
Бабка схватила деньги, ловко сунула их себе куда-то за ворот платья в лифчик и отдав Глебу ключи от квартиры произнесла:
— Живите. Если, что надо будет, меня баба Нюра зовут, я днём семечки продаю, спросите, меня там все знают.
Они дождались, когда она уйдёт и следом вышли на улицу.
— А теперь, — Валера глубоко вдохнул, — по-настоящему позавтракаем. Или уже обед?
— Без разницы. Главное — не в буфете у вагонов.
Они нашли столовую неподалёку — двухэтажное здание с вывеской “Общественное питание” и большой стрелкой, указывающей на вход. Внутри пахло капустой, луком и жареной рыбой. Зал был просторный: деревянные столы со скатертями рассчитанные на четыре человека, деревянные стулья с широкими сиденьями. На стенах — плакаты: “Берегите хлеб!”, “Соблюдайте чистоту!” “У нас порядок такой: поел— убери за собой”, портрет Брежнева в золочёной раме и написанное от руки меню.
За стеклянной перегородкой на прилавке стояли подносы с блюдами: рассольник в глубоких тарелках, котлеты в подливе, гречка с тушенкой, картошка с грибами, компот из сухофруктов в стеклянных стаканах. За стойкой кассы — женщина в белом халате и косынке, с лицом, будто выточенным из гранита.
Они набрали на поднос, всего на что глаз упал и подошли к ней.
— С вас два рубля, сорок восемь копеек,—сказала она без энтузиазма.
— Возьми три, без сдачи! — Глеб протянул ей деньги и пока она переваривала эту информацию, на пару с Валерой присели за свободный столик. Народу было ещё не сильно много, так что они сидели вдвоём.
На столе стоял традиционный столовский набор: солонка, перечница и маленькая ёмкость с горчицей. Даже салфетки присутствовали в пластиковом высоком стакане.
Они сидели у окна из которого открывался отличный вид на проспект. Валера первым делом выпил компот — тёплый, сладкий, с кусочками яблок и груш.
— Вот это да… — прошептал он. — Как в детстве. У бабушки такой же был.
— Да, давно это было…или может не давно? — Рассеянно ответил Глеб, откусывая от котлеты. Смотря с какой стороны смотреть на это.— Кстати, я хорошо помню из детства, здесь, говорят, в “Гастрономе №1” за “Рафаэлло” очередь с утра была.
— Да ладно тебе, какое нафиг “Рафаэлло” в 79-м? Ты чего?— Валера недоверчиво уставился на друга.
— Ну, шоколадные конфеты в кокосовой стружке. Так они назывались, тогда. А потом буржуи в 90-х начали их заворачивать в бумажки, ложить в красивые коробки, назвали “Рафаэлло” и продавали нам под видом заморского лакомства, потому что у нас своих уже не делали.
Они ели медленно, смакуя каждый кусок, будто это был не обед в советской столовой, а банкет в “Метрополе”. Вокруг шумели люди: рабочие обсуждали смену, студенты спорили по каким-то предметам, старушка в углу читала “Комсомольскую правду”, попивая чай из стакана в подстаканнике.
После еды они вышли на улицу и просто пошли — без цели, без карты, как два мальчишки, впервые попавшие в столицу.
Москва 1979 года встречала их запахом свежего асфальта, выхлопами машин, звоном трамваев на Садовом кольце. По тротуарам шли женщины в ярких платьях с цветочным принтом, многие мужчины — в галстуках и пиджаках, несмотря на тепло. У киоска “Союзпечать” стояла очередь за свежими журналами “Огонёк” и “Юность”. Из окон домов людей доносились записи песен советской эстрады от чего на душе становилось особенно тепло и спокойно.
Они добрались до Красной площади. Знаменитый ГУМ бурлил словно человеческий муравейник и сейчас они ощущали себя частью этой толпы, хотя и были здесь чужими. Они прошли по брусчатке, глядя на Спасскую башню, на собор Василия Блаженного, на красный флаг над домом правительства, возле мавзолея с надписью “Ленин” стоял почётный караул. Валера вдруг засмеялся:
— Представляешь, мы стоим там, где в кино всегда снимают парады и демонстрации! А вокруг — просто люди. Живут, ходят, едят мороженое…
Они вышли к фонтану на Манежной площади, где продавали из жестяных ящиков пломбир в вафельных стаканчиках. Они купили по одному. Мороженое было холодное, плотное, без лишних добавок — настоящее.
— Слушай, давай зайдём в метро? — предложил Валера.
Спустились на “Охотный Ряд”. Мрамор, бронзовые люстры, мозаики с счастливыми колхозниками и космонавтами. Эскалатор уходил вниз, как в недра будущего, глядя на своды с позолоченными панно изображающее радость жизни в советском союзе.
— Вот бы нам так жить, — тихо сказал Валера. — Не в бараке, не в чужой комнате… а вот так — под золотом и светом.
— А ты знаешь, мне и в бараке или чужой квартире нравится, я начинаю привыкать к этому миру, где прошло моё босоногое детство и …я не сильно расстроюсь, если нам так и не удастся вернуться назад…к себе…в будущее.
Валера хотел, что-то возразить, но потом махнул рукой.
Они вышли на “Пушкинской”, прошли по Тверской. Мимо витрин магазинов “Детский мир”, “ЦУМ”, “Берёзка”, где были выставлены забугорные товары с загадочными ценами в “чеках”. У киностудии “Мосфильма” толпились школьники — похоже снимали что-то для “Ералаша”. Где-то играл аккордеон, и пожилой мужчина пел “Подмосковные вечера”.
К вечеру они оказались в Парке Горького. Там катались на лодочках, играли в шахматы, танцевали под эстраду. Валера купил из бочки два стаканчика кваса из бочки — прохладный, с солодовым привкусом.