7 октября

Конечно, Глухов скучал по Москве, вспоминал Пресню — баснословный все-таки район: когда-то бывшие мещанские огороды, зады Белорусского — выхода в Европу, главного военного вокзала страны, места стоянки цыганских таборов, места первого столичного зверинца, злачных притонов и водяных мельниц, красильных производств и портомоен, места баррикад и адреса «Облака в штанах» — Иван прожил в этой местности пятнадцать лет, и чего там только с ним не приключалось.
Жил он в Столярном переулке. Его пес, нынче завсегдатай Иудейской пустыни и Голанских высот, на Пресне обрел свой щенячий дом. Первой дрессуре его и Ивана обучил сосед по этажу Серега, купивший однокомнатную квартиру в столице, прибыв из лесов Белоруссии. Заработал он на нее поставками меда и картошки.
Мать Сереги — мужеподобная, коротко стриженная, вечно в джинсах — была сильно пьющей. Имелся у нее друг, с которым они частенько прикладывались к бутылке в конце дня, после работы на Ваганьковском рынке. Коренастый усатый мужик, имени которого за годы Ивану не суждено было узнать, он ладил с Серегой, но смертельно ругался с его матерью. Орали они на весь подъезд, однако до мордобоя не доходило.
Заядлый рыбак и охотник, Серега внушал уважение своими уловами, с которыми возвращался с подмосковных водохранилищ, и знанием собачьей жизни. Шерлока он любил как своего, всегда готов был приласкать и научить полезному.
Однажды Глухов заметил, как мать Сереги — Марья — вдруг переменилась. Она протрезвела и ходила теперь какой-то посветлевшей. Марья словно бы вспомнила, что женщина: стала носить платье, причесываться. Нелепые голубенькие сухоцветы появлялись то в ее коротких волосах, то приколотыми на платье. И все казалось, когда Иван здоровался с ней, что она хочет что-то сказать. Она кротко улыбалась про себя.
Как вдруг Серега поделился: «Мать ходила по врачам. Сказали, жить ей — месяц-другой».
Иван не поверил. Эта рослая грубая, крикливая женщина, казалось, не способна была умереть.
Порой Глухов задумывался, что же она ему сказала бы, если б смогла? Что умирает? Что смерть облагораживает при своем приближении?
Марья умерла, друг ее куда-то делся, и Серега стал жить один.
Перед отъездом Глухова он купил щенка русского спаниеля и назвал его Макаром. Шерлок теперь иногда гуляет по пустыне, Макар носится по лесам и Пресне.
А Иван все чаще задумывается о том, что звезды понятнее, чем самые простые сухоцветы жизни.
Вот он и добрался: спустился по змеистой дороге в долину Эйн-Карема и въехал на территорию госпиталя. Машину (Jeep Patriot, 2009, серебристый металлик) Глухов ставил на «банане» — так называлась вытянутая вдоль косогора площадка — стоянка для сотрудников и студентов, которая находилась горным ярусом ниже основного комплекса зданий университетского госпиталя. Преодолев крутой подъем, он показал охраннику рабочую карточку, отметил время прибытия и спустился в бункерный — минус четвертый — этаж под землю, где были установлены медицинские ускорители для облучения онкологических больных. Пройдя мимо лифтов и «аквариума» регистратуры, Глухов свернул в длинный коридор, ведущий к самому новому (из трех) ускорителю, и увидел, что ему навстречу бредет мощная фигура в серой майке и джинсах, сильно намекающих на то, что их владелец недавно вставал на колени перед своим автомобилем: менял пробитое колесо. Сделав еще несколько шагов, Иван поднял приветственно руку и тут же опустил: начальник его отдела, а это был он — Джош Фердман, — не любил ни здороваться, ни прощаться и каждый раз отовсюду уходил по-английски, без послесловий. Это ему шло, как и то, что родители произвели его на свет в Лондоне, где он прожил до пяти лет. Иван иногда про себя называл Джоша «наша маленькая Англия» и тоже с ним не прощался, но порой здоровался, как сейчас. Характер главного физика госпиталя «Хадасса» четко укладывался в формулировку Глухова: англичане либо совершенно, даже в квадрате, нормальные, либо отчаянно сумасшедшие. Третьего не дано, третьим был, наверное, сам Глухов, а вот Джош был, конечно, сумасбродом. Одной из его выходок значилась поездка с семьей по Шотландии в доме на колесах. Туман, дождь, узкие горные дороги, непривычное левостороннее движение, холодрыга и плохо переключаемая коробка передач не были преградой для Джоша Фердмана, но стали ею для его жены и четырех детей, среди которых один был тогда грудничком, так что пришлось повернуть обратно. Ненормированный рабочий день придавал главному физику «Хадассы» летучей непредсказуемости: Джош появлялся на работе подобно коршуну над цыплятами, но иногда и зависал у себя в офисе внеурочно, в том числе среди ночи, особенно если в реестре скапливались сложные лечения, которые он не хотел, да и не мог выпустить из-под своего контроля. Любимой поговоркой Джоша было: «Жизнь не бывает лишней», а предложение своей жене он сделал у берегов Синая, где они, студенты Университета имени Бен-Гуриона в Беэр-Шеве, учились нырять с аквалангом: Джош развернул под водой пластиковый плакат, который притащил откуда-то с глубины, где запрятал под камнями накануне, — Will You Mary Me, Inbal? И вот тут надо два слова сказать об Инбаль, его жене: она выросла в магрибских трущобах Бейт-Шеана (именно там на античных раскопках снимали рок-оперу Jesus Christ Superstar, там до сих пор стоит на обрыве сухое дерево, на котором в фильме повесился Иуда), выучилась физике в университете пустыни Негев, где и познакомилась с суженым. В день свадьбы по марокканскому обычаю, чтобы жизнь была тучной, она полила маслом ступени всех лестниц в доме, в котором они уединились после церемонии, и голый Джош навернулся на самой крутой и длинной. Джош частенько утверждал, что марокканская кухня самая калорийная в мире, и в качестве доказательства сообщал, что на магрибском камбузе всегда два крана: один для воды, другой — для масла. Уж лучше умереть от фрикасе и пищи во фритюре в объятиях дочери Магриба, думал при этом Глухов, чем от одиночества, женатым на веганке. И тем более на Ирине, которая была веганкой во всех отраслях без исключения и в начале семейной жизни ходила на прием к сексологу…
  
— А, Джош, ты уже тут? — Иван явно еще не до конца проснулся, он снова мечтал о кофе; говорил, подавляя зевок. — Или еще тут? Совсем заработался?
— Нет, не совсем. Вообще-то совсем нет. Я заснул на клавиатуре. И мне приснился другой мир, с недискретным алфавитом. Он состоял не из букв, но из неоднородной субстанции. Она была сочетанием звука и смысла. Слово состоит из букв, но звукосмысл непрерывен, если его прочитать вслух. В этой субстанции обитали орлы, пожиравшие все, что блестело на поверхности земли. Поэтому все живое постоянно вываливалось в грязи, чтобы не отсвечивать. Но выжили только слепые: глаза блестят при любом условии. В общем, люди — это не просто мешки с элементарными частицами. Есть новости?
— Нас снова кормят «завтраками». Я плохо спал, — ответил Иван отрешенно.
— Зайдешь ко мне на кофе? Мы не можем позволить Varian прогнуть нас по сервисному обслуживанию, — заметил Джош почти без паузы, убедившись, что Иван идет за ним. — Сейчас я завершаю сделку с Electa — ты даже не представляешь, как с этими кадрами трудно договариваться: немцы чванливы даже с евреями; я сейчас на связи с Амстердамом и с Пало-Алто.
— Ну, с Varian все будет в порядке, — сухо отозвался Иван.
Пало-Алто — калифорнийское местечко, где находился главный офис Varian Medical Systems, в котором когда-то Иван провел месяц на курсах повышения квалификации. Калифорния была для него родной сторонкой, там он прожил благословенные пять лет в конце девяностых годов, завершая образование. Тогда он начал работать в Intel (Platform Component Division в Фолсоме), но Москва стала к тому времени снова привлекательной: казалось, что именно там закладывалось будущее России, формировалось гражданское общество. Он не мог противостоять искушению принять участие в эпохальных изменениях в отчизне.
— В последнее время в Varian собралась вполне исключительная команда, — продолжал Джош, словно отвечая сам себе.