Жена на один год (СИ)

Глупое было слово. Пустое. Я не знал, зачем произнес его. Не знал, кому я это сказал. Возможно, себе.
— Хорошая. Ума не приложу, как умудрилась остаться… такой. После детдома и этой семейки.
Теперь СанСаныч смотрел только на дом, который обязан был охранять. Без злости или осуждения. Равнодушно. Не так, как минуту назад в дальнее окно моего дома.
— Если когда-нибудь понадобится помощь, мой номер телефона у тебя есть. — Надо уже было завязывать наш дурацкий разговор. Через пару часов меня ждал самолет. Через пару минут — проводы одной юной особы в ее дом. Без совместного завтрака, долгого прощания и ещё какой-нибудь ерунды, которая могла превратиться в проблему.
— Береги содержимое штанов, адвокат. Справлюсь, если что, без твоей помощи.
Престарелый Дон Кихот геройствовал до конца. Бесил этим и успокаивал одновременно.
— Как-то сберегу.
Уши то ли отмёрзли совсем, то ли привыкли к морозу, но холодно больше не было. От странного жара я даже распахнул пуховик.
Стоило развернуться и уйти. Время бежало. А откладывать планы не имело смысла.
Не было в Питере у меня никаких дел. Не было оснований приезжать сюда часто. Хватало совести не дурить голову одной правильной красивой девушке.
Но я не шел.
Как идиот, смотрел на просторный двор. Будто первый раз вижу, изучал замысловатую ковку на воротах. Слушал, как от ветра шумят деревья.
Тихо, спокойно.
Совсем как звучали мысли у меня в голове этой ночью, когда выбирал для Кристины прощальное колье, исправлял в трудовом контракте с управляющим «один» год на «три» и заказывал билет на ближайший рейс в столицу.
Без сожаления. Без пустой рефлексии. Лишь с какой-то новой пустотой, которую не мог понять да и не нужно мне это было.
  
Глава 6
 
Семь лет назад
Лера
После моего восемнадцатилетия, которое удалось превратить в празднование результатов выборов, к двадцатилетию родители начали готовиться за полгода. Занятая зубрежкой, я не вникала ни во что. Разрешила выбрать и ресторан, и музыкантов, и наряды.
Учеба в меде оказалась настолько сложной, что я даже на примерку не поехала. Между зачетом по анатомии и фармакологией отправила Татьяне Егоровне «Мне все нравится», «Да, подходит» и «Спасибо, что подобрали». А сама и не взглянула на фотографии с красивым платьем и туфлями на высоком каблуке.
Наверное, я бы не заметила, пожелай родители вырядить меня в тыкву или устроить день рождения в стриптиз-баре. Голова пухла от терминов и правил. Снова забывала поесть. Спала по шесть — семь часов в сутки. И шутки Леши Панова, который уже два года не давал проходу, больше не цепляли.
Возможно, и праздник пролетел бы незамеченным. Но к началу декабря, как раз к моменту, когда все гости подтвердили свое участие, я неожиданно свалилась в больницу с аппендицитом.
Это было как гром среди ясного неба.
В шоке от того, что у них может сорваться важное мероприятие, родители подключили все связи и нашли самых известных врачей.
Консилиум о том, как лучше меня оперировать и можно ли обойтись вообще без операции, шел больше трех часов. Отец готов бы расстаться с приличной суммой денег, лишь бы только меня поставили на ноги без хирургического вмешательства. Пара иностранных клиник готовила вертолеты, чтобы перевезти к себе дочь депутата и решить проблему по самым высоким европейским стандартам.
Но пока велись разговоры, пока одни светила медицины доказывали другим их безграмотность в таком пустяковом вопросе, у меня случился перитонит. Ждать гениального решения оказалось некогда. Колесики каталки покатились в сторону операционной, и уставший после долгой смены дежурный хирург справился, как мог.
Так вместо лапароскопии и трех ювелирных проколов или горы самых современных лекарств я получила большой надрез в середине живота. А вместо быстрой выписки и реабилитации дома на два дня попала в реанимацию.
Это был не самый приятный период в моей жизни. Не худший, но повторять что-то подобное я бы не хотела.
 
К счастью, ни Татьяна Егоровна, ни Николай Петрович не винили меня в том, что случилось. В каждый свой визит они привозили кучу продуктов, расспрашивали о самочувствии и всегда жалели. А СанСаныч после реанимации вообще поселился в коридоре возле палаты.
К выписке от такой заботы я почти забыла о страхе, который недавно пережила. Без спора согласилась временно пожить не в своей квартире, а в родительском доме. И спустя неделю после выписки даже честно попыталась влезть в купленное для меня праздничное платье.
Чтобы надеть этот шедевр от самого модного в Питере модельера, пришлось звать на помощь и «маму», и горничную, и повариху. Вероятно, попытка змеи влезть в сброшенную старую шкуру выглядела бы примерно так же. Но всего двух минут в наряде хватило, чтобы принять наше общее фиаско.
Тугая, плотно обхватывающая талию и бедра, юбка поддерживала шов почти так же хорошо как бандаж. Стоя на месте, я не чувствовала дискомфорта. Но стоило сделать шаг… перед глазами все поплыло от острой боли, и горничная на скорости света улетела искать нашатырь.
Отправляя письма с извинениями за срыв праздника, Татьяна Егоровна плакала три дня. Успокаивающий ромашковый чай заваривался в доме литрами. И только Наташка, которая временно стала единственным источником информации о зачетах и экзаменах, смеялась до слез в глазах и самых настоящих колик.
Благодаря смеху Наташи меня и саму постепенно начало отпускать. Под ее шутки я смирилась с временным обучением на дому. Благодаря ее сообщениям с фотографиями мрачного Панова, улыбка на моем лице стала появляться все чаще.
День рождения прошел в узком кругу без важных чинов и статусных друзей семьи. Первый раз он был похож на тот уютный домашний праздник, какие случались у меня в далеком детстве. Вечером я даже боялась ложиться спать, чтобы не увидеть кого-то, кто уже давно приносил не радость, а только грусть.
Но ночь прошла без сновидений. День тоже не принес никаких новостей и вестей из столицы.
Никто обо мне не помнил. Никто больше не спешил спасать. Пора было лечиться от ненужных ожиданий. Сказать себе «Стоп!» и вычеркнуть из памяти одного красивого мужчину с уставшими глазами.
Наверное, вернись я на Новый год в свою квартиру, это и получилось бы. Там, вдалеке от соседского дома, не вспоминать было проще.
Но родители наотрез отказались отпускать меня перед праздником. А утром тридцать первого декабря в окнах дома напротив неожиданно зажегся свет.
***
За прошедшие два года я так часто представляла, будто вижу там свет, что теперь не верила глазам.
Никита? Вернулся? Чтобы убедиться, что не сплю, я даже ущипнула себя. Но боль оказалась вполне реалистичной.
Бок болел. Свет горел. Сознание не играло ни в какие игры.
После проверки на вменяемость самым сложным было не броситься к калитке между участками. За месяц мой шов уже неплохо затянулся. Несчастных пятьдесят метров до соседского крыльца я прошла бы, не охнув. Пролетела бы, не касаясь земли!
Но, на моё счастье, мозг все же включился.
В двенадцать такой побег легко сошёл бы с рук. Что взять с ребенка? В шестнадцать — возможно тоже. Но сейчас, в двадцать… Явиться без приглашения в чужой дом — такое сложно было списать на детскую шалость или подростковое «задумалась».
Что скажут родители, даже представлять не хотелось. После прошлой зимней ночевки у Никиты я выслушала от Татьяны Егоровны целую лекцию о том, что нельзя докучать чужим людям и категорически нельзя так легко соглашаться на помощь.
Никакой сломанный генератор и угрюмый вид СанСаныча не могли убедить ее в серьезности проблемы.
После лекции мы даже вместе направились к Никите, чтобы попросить прощения. Татьяна Егоровна для этого целый час укладывала волосы и выбирала одежду. Но хозяина не оказалось дома.