2012: Вторая Великая Отечественная. Дилогия
Подняв с пола бутылку, Оскар понюхал ее и брезгливо сморщился, укоризненный взгляд был красноречивее любых слов:
— Наш законопослушный обыватель пьет дешевый шнапс, хотя на вечеринке в его распоряжении были лучшие вина Европы.
— Что, о вчерашнем говорит уже пол-Берлина? — спросил я.
— Нет, но до некоторых слишком влиятельных ушей слухи уже дошли, — он усмехнулся в ответ. — Кое-кто получил вчера слишком большую оплеуху и очень жаждет крови. Трогать аристократов и военных они боятся, поэтому мальчиком для битья выбраны мидовцы и персонально твоя скромная персона.
Оскар внимательно смотрел на меня:
— Мы предлагаем тебе работу.
Увидев мое выражение лица, он отрицательно закачал головой:
— Нет, нет, я не предлагаю тебе стать информатором, для этого я слишком хорошо тебя знаю. Нам нужен хороший переводчик в службу радиоперехвата.
— А если я откажусь?
— Вывезти из Берлина я тебя смогу, но долго прикрывать не получится, ты слишком засветился вчера, — Оскар вытащил из кармана изящную стальную фляжку, открыл ее и сделал большой глоток. — Петр, это не шантаж, я и так сильно рискую, приехав к тебе.
Я немного помолчал и спросил:
— МЫ — это КТО?
— Служба безопасности, группенфюрер Райнхард Гейдрих, а еще точнее — шестое управление, — произнес только что вошедший в комнату Вольф.
Гестапо, одно это слово вызывало ужас у большинства жителей рейха, и я не был исключением. Труднее всего делать выбор, когда у тебя выбора нет.
Я прекрасно знал, что бежать мне некуда, скрываться я не умел и поэтому, недолго подумав, сказал:
— Спасибо, Оскар, я согласен.
— Во-первых, тебе надо умыться и привести себя в порядок, видел бы ты себя, когда открыл дверь, — эсэсовцы снова заулыбались.
— Со старой работой проблем не будет, с сегодняшнего утра у тебя оплачиваемый отпуск на студии, — в речи Вольфа проскакивал среднегерманский говор. — По ряду причин сейчас мы поедем в Боргсдорф.
Я удивленно посмотрел на него:
— А в Берлине?
— В Берлине у нас возникли проблемы, — ответил Оскар.
Через пятнадцать минут я в сопровождении эсэсовцев вышел из дома, и мы сели в служебный «Хорьх». Фрау Марта даже не прикоснулась к своей заветной тетрадке.
В автомобиле Штайн вел себя гораздо свободнее, чем у меня дома.
— Русские вчера нас разбомбили к чертовой матери, но парням Мюллера досталось еще сильнее, и они ухватились за эту чертову вечеринку, — Оскар говорил, сидя со мной на заднем сиденье автомобиля. — Наши спаслись в подвале.
— Но ведь в гестапо тоже есть подвалы? Это всем известно, — удивился я.
— Русские о них тоже знали, поэтому сбросили туда две хитрые штуковины, от которых остались воронки метров тридцать глубиной, — поддержал разговор Пауль. — Сейчас там все оцеплено, но нас полиция пропустит.
Я с удивлением рассматривал знакомые мне городские улицы. Чем ближе мы подъезжали к центру города, тем больше видел выбитых в окнах стекол и разбитых витрин. На тротуарах лежали неубранные кучи битого стекла.
— Новая хрустальная ночь, — пробормотал Оскар.
Посмотрев документы, наш автомобиль пропустили за оцепление, и мы поехали дальше по залитой водой улице, мимо еще дымящихся развалин Рейхсканцелярии.
Всю оставшуюся дорогу мы ехали молча.
Боргсдорф встретил нас шумом и суетой. Из трехэтажного здания гимназии дюжие эсэсовцы выносили парты. Во дворе связисты раскатывали огромную бухту кабеля, а в расположенной неподалеку сосновой роще устанавливали мачты антенн.
К остановившейся машине подбежал солдат и обратился к Вольфу:
— Господин штурмбаннфюрер, здесь запрещено останавливаться, оставьте автомобиль на стоянке.
Он рукой показал на ряд машин, спрятанных под маскировочной сетью. Мы с Оскаром вылезли и, не дожидаясь Пауля, зашли в здание. В холле распоряжался молодой офицер с немного оттопыренными ушами, несмотря на черный мундир, в нем чувствовалось что-то мальчишеское:
— Быстрее подключайте оставшиеся приемники, электричество уже подали.
— Добрый день, Оскар, это и есть ваш чудо-переводчик? — обратил он на нас внимание. — Приятно познакомиться, Вальтер Шелленберг. — Он протянул мне руку: — Я руководитель всего этого сумасшедшего цирка.
— Очень приятно, Петр Михайлов, — ответил я, пожимая его руку.
— Штайн, вы появились очень вовремя, — обращаясь к подчиненному, Шелленберг продолжал внимательно смотреть на меня: — Организуйте, чтобы на детской площадке рядом со зданием играли дети. Обращайтесь к кому хотите, к школьному инспектору, бургомистру, в гитлерюгенд, хоть гауляйтера из постели достаньте, но с утра до вечера на площадке должно быть много детей.
— Герр Михайлов, давайте пообедаем, ведь вы, наверное, даже не завтракали? — казалось, что Шелленбергу доставляет удовольствие играть роль гостеприимного хозяина.
В классной комнате, отведенной под столовую, обедали уже несколько офицеров.
Сев за отдельный столик и дождавшись, когда настоящий официант расставит все блюда, хозяин продолжил:
— Оскар и раньше мне говорил, что вы хорошо переводите на слух, но, получив отчет о вчерашнем вечере, я понял — вы тот, кто нам нужен.
— Понять качество устного перевода можно, только присутствуя там, — сказал я, — или если у вас там…
— Быть слишком умным очень опасно. Как говорят у вас, русских: «Будешь много знать, приблизится смерть», — с улыбкой прервал меня хозяин.
Но улыбка исчезла, когда он продолжил:
— Если работаете на меня, то нужно быть очень умным. Кушайте, кушайте, герр инженер, а я введу вас в курс текущих событий. — На его лице снова появилась озорная улыбка. — За полтора дня наши войска продвинулись на двести-триста километров, но завтра они встанут без горючего и скорее всего будут окружены. У противника на границе совсем не было войск, а все данные разведки были ложными. У нас огромное численное превосходство по всем направлениям, — Шелленберг вздохнул. — А теперь о грустном.
Он наклонился ко мне и, понизив голос, продолжил:
— Похоже, мы проигрываем эту войну, официально это не объявили, но вся группа «Север» исчезла. В Кенигсберге русские, много русских. Третья танковая группа завязла в Вильнюсе, а в Восточной Пруссии огромная дыра, которую затыкают сейчас всем, чем можно. Да и противник совсем не тот, на которого мы рассчитывали. Их техника на два порядка превосходит нашу. Я начинаю верить в бога из машины. Вот так!
После обеда Шелленберг передал меня на руки вернувшегося из городской управы Оскара. Он завел меня в организационный отдел, где я прослушал лекцию о структуре управления, одновременно подписывая стопку уведомлений о допуске к секретной информации и обязательств об ознакомлении. Взглянув на последнюю бумагу, я остановился. «Расписка об отсутствии еврейских предков и родственников».
— Это-то зачем? — спросил я.
— Бюрократия, — развел руками Оскар. — Подписывай, все равно никто проверять не будет.
Я расписался, и он, забрав толстую пачку моих бумаг, скрылся в кабинете начальника отдела.
Немцы есть немцы, даже конец света они постараются оформить и провести по правилам документооборота.
Через пять минут из кабинета вышел сияющий Оскар:
— Ну вот, теперь ты не работник какой-то кинофабрики, а сотрудник серьезного государственного учреждения.
— А как мне сейчас обращаться к вам, господин начальник отдела? — спросил я.
— Можно господин начальник, можно штурмбаннфюрер, а лучше всего — просто Оскар, — улыбаясь, ответил он. — А сейчас идем в комнату операторов.
Огромные всеволновые радиоприемники находились в отдельном флигеле, занимая большую его часть. Только за пятью из восьми приемников сидели операторы в наушниках.
— Ты знаешь, что нам пришлось срочно менять расположение, поэтому здесь такой бедлам, да и людей, хорошо владеющих русским, очень мало, — сказал Оскар. — Помоги нам.
По выражению его лица я понял, что он что-то мне недоговаривает.