Без ума от истребителя (ЛП)

Я улыбнулась мужчине, но улыбки в ответ не получила. А когда я снова отвернулась — он исчез, скрывшись в ночи.
Глава 13
Я не удивлена, что мне понадобилось столько времени, чтобы установить связь между мужчиной на балу и Лазло.
Да, маска, вытатуированная на его сердце, является точной копией той, что была на мне. Но я прожила много жизней, и вещи забываются быстрее, чем люди или пережитое. На самом деле, я очень мало думала о той беседе в садах за последние века и уж точно не вспоминала её чаще, чем о случайной искре, оставленной упущенной связью. Неком сожалении. Ощущении потерянных возможностей.
  
Ничего по-настоящему важного.
Моя рука бессильно опускается, и я отхожу назад, чуть не споткнувшись о вампира, чьё тело уже начало восстанавливаться. Лазло просто смотрит на меня, вытирая кровь с неглубокого пореза на шее. Он стоит спокойно, расслаблено.
Я провожу ладонью по собственной ране, чувствуя, как кожа затягивается.
— Что ты там делал? — спрашиваю я, всё ещё не оправившись от шока. Парад гремит вовсю: звучат духовые инструменты и раздаются крики, прерываемые время от времени жуткими мелодиями, записанными на органе. — Два дня назад, когда ты меня спас. Как ты понял, что я в беде?
Он дарит мне молчаливый взгляд, в котором читается: «Если ты не глупа, то зачем так себя ведёшь?». Затем опускается на колени, чтобы заняться телом вампира, склонив голову, как рыцарь во время посвящения. Снова оставляет себя беззащитным передо мной. Он помнит, кто я, помнит, кто он, но не пытается себя обезопасить.
— Думаю, ты знаешь, — говорит он. — А если нет… то наверняка сможешь догадаться.
Я сглатываю.
— Как давно ты…?
— Достаточно давно.
Я недоверчиво качаю головой.
— Тебе… тебе придётся быть конкретнее.
Я наблюдаю, как он с лёгкостью кромсает вампира на мелкие куски, такие маленькие, что тот точно не успеет восстановиться до рассвета.
— По поводу чего? — Сморщив нос и равнодушно пожав плечами, он пинает останки в то место, где их осветит солнце, как только оно взойдёт.
— Я… По поводу всего.
Лазло тяжело вздыхает, как будто моя неспособность понять его без слов — это неудобство, с которым он смирится из чистой благосклонности.
Он бросает беглый взгляд на праздник, заметный из переулка, а затем переводит его на меня.
— Не думаю, что это лучшее место для разговора.
— А где тогда?
— У меня есть жилье.
— Здесь? В Нью-Йорке?
Он кивает.
— Где?
Он слабо и печально улыбается.
— Вообще-то, через дорогу от тебя.
***
Сказать «через дорогу» — значит преуменьшить. Он живёт в доме прямо напротив моего жилого комплекса, а отделяют его от меня всего два тротуара и небольшой перекрёсток.
Я мешкаю у двери, немного растерявшись, и не захожу за ним следом, даже когда он бросает на меня тот полуукоризненный, полунетерпеливый, осуждающий взгляд, который начинает мне нравиться.
— Если бы я хотел тебя убить, ты бы уже была мертва.
— Как самоуверенно. Ты, конечно, мог бы попробовать, но я бы смогла…
— Этельтрита, — произносит он твёрдо. И с явной усталостью.
Я прочищаю горло.
— Я не могу.
Он хмурится.
— Я не могу войти. Если только ты официально, вслух не пригласишь меня.
Его глаза округляются, будто он, Лазло Эньеди, выдающийся истребитель Гильдии, напрочь забыл об одном из наших самых главных ограничении.
— Ах, да. Прошу прощения. — Он прочищает горло. — Этельтрита, ничто не сделает меня счастливее, чем твоё пребывание здесь, со мной, или в любом другом месте, которое я назову домом, до конца моих дней. Пожалуйста, входи.
Я стараюсь не выдать своего изумления, но это же бессрочное приглашение — его невероятно трудно отменить, а поэтому и глупо было его давать. Он должен знать об этом.
Внезапно входить стало опасно по целому ряду совершенно новых причин.
И всё же, я вхожу.
***
Лазло не мог видеть всю мою квартиру из своего окна, так что я сомневаюсь, что он следил за мной днями напролёт. Но ему была видна пожарная лестница, и я не могла не вспомнить все те ночи, что просидела там, глядя то на небо, то на город.
— Как долго?
— А? — На кухне он снимает свитер, чтобы застирать самые большие пятна крови.
— Как долго ты здесь живёшь?
— Перестань. Ты же знаешь.
Да. — Почему?
— А почему нет? — он пожимает плечами. — Свободного времени полно. Интересов почти нет. Только один, если честно. — Он бросает взгляд в мою сторону.
«Он говорит о тебе», — настойчиво кричит в голове этот назойливый, противный голос. Хочется его заткнуть.
— А как же… убийство вампиров? Разве это не твоя работа? Я последняя в нашем роду?
— Нет. Осталось ещё двое. Но они такие же, как ты.
— Такие же?
— Они тщательно выбирают жертв. Больше не убивают невинных людей.
Всё равно не сходится.
— С каких это пор Гильдия Хельсинга делает исключения для этичных вампиров?
— С никаких, по-моему. Но точно не скажу. Я уже давно на них не работаю.
— Надо же, — я наклоняю голову. — Не думала, что истребителям разрешено уходить. В отставку, в смысле.
Он закрывает кран и поворачивается лицом ко мне, облокотившись на столешницу и открывая полный обзор на маску Коломбины, набитую у него на груди.
— Им и не разрешено. Истребителей просто переназначают на новые родословные, пока те не умрут. Кое-кто пробовал уйти, но это обычно плохо заканчивается. Гильдия не является примером добросердечного бывшего работодателя.
— Тогда почему тебя отпустили?
— Не отпускали. Когда я ушёл, они отправили за мной своих людей.
— И?
— И я отправил их назад.
— С вежливым сообщением, что не вернёшься?
— С отрубленными головами. — Он снова пожимает плечами. — Я не выбирал быть истребителем. Я был младшим сыном бедных родителей, и они продали меня Гильдии, чтобы прокормить старших. Мне ничего не объясняли — меня лепили, натаскивали и приказывали убивать тех, описывали как орду зверей, созданных по образу дьявола, угрожающих всему человечеству. Но четыре столетия назад… всё изменилось, и я больше не хотел в этом участвовать. Я ушёл. Гильдия попыталась устранить меня, но через некоторое время они поняли, что не найдётся истребителя, способного меня победить, и сдались. Вампиров почти не осталось, и я просто хочу жить своей жизнью. Для них я, возможно, и незавершённое дело, но опасности не представляю.
Четыре столетия назад. 1600-е годы.
Тогда, когда состоялся тот бал-маскарад.
У меня это не укладывается в голове.
— Выходит, на балу мы говорили о смысле жизни или ещё о какой-то ерунде, ты повеселился, и решил не убивать вампиров из-за того, что… — я запинаюсь, сглатывая. — Потому что внезапно ты счёл меня миленькой, что ли?
— Я не внезапно что-то в тебе нашёл. Я всегда знал, что ты… милая. — Он презрительно кривит губы, будто он впервые за свои века произносит это слово, и оно кажется ему слишком слащавым. — Ты всегда была… такой для меня. Но нет. Причина не в этом.
— Тогда в чем же…
— Я потратил годы на истребление твоего вида. А потом, на маскараде, мы перекинулись парой слов. И впервые с тех пор, как стал истребителем я осознал, что ты не такая бездушная, как мне внушали. Ты была рассудительной. У тебя были чувства. И думала ты не только о себе. — Он скрещивает руки, не выказывая сожаления. — Поэтому я решил провести собственное исследование.
  
— И что оно собой представляло?
— Ты показалась мне мудрой. И занимательной. Но изначально я не собирался тебя щадить. Я просто хотел понаблюдать за тобой. Узнать подробнее.
— И?
— Я наблюдал. Всегда издалека. И наблюдать было за чем. Я узнал, что ты не убиваешь без разбору. Что помогала старикам донести тяжёлые сумки. Что ты делилась богатством, защищала беззащитных и предложила выгуливать собаку соседки, когда та сломала бедро.