Злой Морозов для Алёнушки (СИ)

Как-то резко, снова накатил холод.
Я быстро переоделась в термобельё, накинула на себя шубу, совершенно забыв, что пыталась реанимировать телефон. Трубка валялась в ногах, но поднимать её было неохота. Наоборот, тянуло свернуться комочком, сжаться и поспать. Так, я и сделала, накрылась шубой и под шорох снега потихоньку утекла в сон, представлял раз за разом, как обрадуется Борис, когда я, наконец, до него доберусь.
  
2. "Дура" 
- Емельян, останься, - ворчала тётка, любовно трепля у Гришки лохматую гриву. – Не видишь, какой буран надвигается?
Гриня, хоть и был уже взрослым, десять как-никак, а к тётке ластился. Не хватало ему всё же женского тепла, материнской любви.
- Не, тёть Маш, поеду. Заморожу дом, потом не отогрею. После праздников приеду, пацанов заберу.
Тётка только вздохнула, знала, что меня хрен уговоришь. Да и реально, застрять у неё на все праздники, это значит слушать стенания по поводу моей неправедной холостяцкой жизни, Катьки-вертихвостки, что похерила всё на свете, и, бросив детей, смоталась с олигархом в Дубай.
Мне это всё на хрен не упало. Я и сам всё знаю, и про жизнь свою, и про жену непутёвую.
И дом, конечно, это отмазка, нормально я его протопил, на день, а то и на два, тепла хватит. Но я уже и с Анькой договорился, разврат под ёлочкой устроить. Она, затейница такая, и неприхотливая, мозг не ест, даёт во все места и в жёны не набивается.
Отличный Новый год, я считаю.
Притянул старшего сына к себе, сжав в объятиях.
- Тётю Машу слушать, как меня. За братом следить, - напутствовал я.
Гришка кивал, тяжко вздыхая.
Тётка строгая у меня, им с Никиткой здесь никакого раздолья.
- Никита! – крикнул я, отпуская Гриню.- Спустись, попрощаемся!
Но младший, как надулся с самого утра, когда узнал, что Новый год они у тётки зависнут, так и не разговаривал.
Никита чисто моя порода. Сам иногда страдаю от этого, и себя всегда в его упрямом характере узнаю́. Не сдвинуть, если что в голову вбил.
- Ладно, подуется и перестанет, - заворчала тётка, больше досадуя на меня, чем на мальчишек. – Езжай уже, а то занесёт по дороге.
Коротко прощаюсь с ней и Гриней, кричу Никитосу, но он так и не отзывается. Плюнув, выхожу на улицу.
Погода на изломе. Тучи налились тяжестью, уже даже немного прорывает, пока, правда, только мелкой шелухой, но впереди и вправду буран. Надо успеть до дома добраться. Дорога хоть и не дальняя, но ехать наугад, если пойдёт снег, то ещё удовольствие.
Подхожу к машине, стоящей во дворе.
Стягиваю короткую дублёнку, кидаю на сиденье, рядом с водительским, встаю на высокую подножку своей Тундры, и, оглянувшись на тёткин дом, замечаю в окне на втором этаже, лицо Никитки.
Смотрит так надрывно, что даже моё чёрствое сердце вздрагивает.
Чёрт, может остаться. Хрен с этой Анькой.
Машу сыну, а он мне в ответ язык показывает.
Вот засранец!
Сжимаю кулак, выставляю напоказ, и Никита тут же скрывается из виду.
Ладно, я всего лишь на пару дней их оставляю. Что им со мной делать? Смотреть по телеку новогоднюю фигню?
Не приготовлено ничего, не украшено.
А у тётки им лучше будет. Она их и на ёлку вытащит, и накормит всякими угощениями.
Скрепя сердце, сажусь в машину, скидываю шапку на дублёнку, оглаживаю бороду, на которую уже осел мелкий снежок, и проверяю трубку.
Со службы тишина.
А вот по прогнозу, в ближайший час, ожидается снежный буран, заносы на дорогах, плохая видимость.
Завожу мотор, врубаю радио.
Авось проскочим.
Но как только выезжаю на трассу, понимаю, что ни хрена мне не повезёт. Мелкий грох, постепенно превращается в лохматые хлопья, увеличивает плотность, и вот уже через пять минут видимость почти нулевая, впереди завеса снега.
Сбавляю скорость, убираю звук, до боли в глазах всматриваюсь в даль, слежу за дорогой. Но на трассе пустынно, и, слава богу, глядишь, таким Макаром и доеду.
Вокруг всё белым-бело, одни сугробы по обочинам…
Что за?!
Торможу и сдаю назад.
Один из сугробов чёт огромный очень, непропорционально.
Паркуюсь у обочины, и, накинув дублёнку, осторожно иду к подозрительной куче снега.
Видимости, конечно, никакой, — накаркала тётка. Пару шагов от моей Тундры, и её почти и не видно.
Подхожу к сугробу, который на поверку оказывается малометражной тачкой, типа дамская такая.
Счищаю снег с окна, пытаюсь рассмотреть, что внутри, может, просто бросили тачку.
Ни хрена не вижу и навскидку дёргаю ручку, и дверца поддаётся, и на меня тут же ухает спёртым воздухом и перегаром, который вырывается из салона машины.
На водительском, под пушистой шубой, свернувшись калачиком, спит баба.
Наклоняюсь над ней, параллельно оглядываю обстановку: развороченная сумка, раскиданные вещи, початая бутылка коньяка, рассыпанные конфеты. Нахожу пульс на шее.
Есть. Живая.
Дура! Нашла время бухать!
- Эй! – толкаю её, но она не реагирует.
- Ну, пиздец, дорогая ты ушаталась, - вырывается из меня.
Подцепляю под мышки, держать ни хрена неудобно, она хоть и не тяжёлая, но в расслабленном состоянии выскальзывает, падает кулём обратно на сидение, и именно в этот момент, я слышу нарастающий гул.
Соображаю секунд пять, потом рывком наваливаюсь на неё, придавив собой.
Мимо проезжает здоровый грузовик. Водила жмёт на клаксон, и скорость небольшая, но чтобы меня размазало по тачке, хватило бы.
– Одни долбоёбы, - ругаюсь, пытаясь слезть с кряхтящей бабы, которая пришла в себя и вытаращила на меня свои плошки.
- Ой, а вы Морозко? – выдаёт эта дура, смотря с благоговейным трепетом на меня, своими глазищами голубыми.
Вокруг узкого лица растрёпанный ореол светлых волос. Хорошенькая, молоденькая, но всё равно дура.
- Ага, - встаю, наконец, на ноги. – Морозко. Морозов, - поясняю зачем-то.
- А меня Алёнушкой звать. Ой, а увезите меня, пожалуйста, в свой терем и обогрейте, а я для вас всё-всё сделаю.
Ну, я же говорю, идиотка. Херню какую-то порет. Предлагать такое взрослым, незнакомым дядям.
Но делать и вправду нечего. Не бросать же её здесь. Это хорошо, что я её вообще заметил, в этом буране. До утра бы точно не продержалась. Судя по всему, тачка её сдохла, а она, вон грелась коньяком, который её просто усыпил. Так бы и спала, пока бы не померла, тихо и безмятежно.
Сколько мы таких спасаем каждую зиму, и скольких не удаётся.
Выныриваю из малометражки, прислушиваясь к звукам, вроде тихо.
Самое паршивое, что обманчиво всё это. Плотный снегопад сильно скрадывает звук, и видимость, и поэтому я напрягаю слух, и тяну из машины алкашку-смертницу.
- Ой! – говорит эта идиотка и смотрит себе под ноги.
Она стоит на заснеженной дороге в одних носках.
- Да, блядь, - реву на всю округу. – Ты ёбанутая что ли, Алёнушка? Где обувь-то твоя?
- Вы злой Морозко, - насупилась в ответ, и, толкнув меня, чуть не улетела обратно, я её вовремя придержал, перехватив за руку.
- Ты даже себе не представляешь какой, - у меня иммунитет на всю эту срань.
Никитос с Гриней, и не такое придумывают, и ни хера не помогает им от батиного гнева, и этой идиотке тоже не поможет.
Взваливаю её на плечо, потому что она уже начинает крупно дрожать, и захлопываю её машину, несу к своей.
Она покорно висит, не отсвечивает, лёгкая такая, дрожит только очень сильно, видимо, коньячок ей все рефлексы хорошо придавил, так что она не беспокоится даже, что её тело просит о помощи.
Открываю свою Тундру и укладываю на заднее сидение, потом дублёнку с плеч тяну и заворачиваю её в неё.
Она смотрит осоловело, расфокусировано, слабо улыбается.
  
Зависаю чёт на девичьих нежных чертах. Губки пухлые, носик вздёрнутый, глазки красивые. Да и задница на месте, пока нёс, потрогал, и вид такой беззащитный, слабый, будит во мне все самые тёмные и потаённые фантазии.