Толмач

– Ну, что делать будут со мной?
– Сидеть тут, наверно, будешь, пока они паспорт не найдут.
– Напугали волка мясом! – презрительно сморщился Бура. – Сидеть – не пахать. Посидим. Не впервой.
– Форвертс! Вперед! – рявкнул мордоворот и подтолкнул его в шутку под зад дубинкой.
– Но-но! – огрызнулся Бура. – Чухлан мордатый!
– Камо привет! – сказал я ему напоследок.
– Уже отослали, – кинул, не оборачиваясь, Бура.
Двигались мы обратно тем же путем, как пришли: от верзилы – к розовой морде, от морды – к небритой харе, которая вылезла из будки и еще раз щупом провела вдоль наших тел, но мелочь из карманов не приказала вынимать и снаряжения не тронула, отдала паспорта и, хрюкнув что-то неразборчивое, нажала кнопку. Решетчатые двери разъехались.
Снаружи было куда легче дышать. Шнайдер, галантно помогая присмиревшей Ацуби укладывать багаж, спросил:
– Ну, что скажете? Вы первый раз в тюрьме были?
– Интересно, но немного страшно, – созналась Ацуби, а я опять пожалел, что родился не лэптопом и не лежу, прижатый к ее бедру. Был бы лэптоп – и все тип-топ!
Разговор крутился вокруг Буры. Шнайдер был уверен, что Бура – вор международного масштаба и давно рыщет по Европе, просто делает вид, что он такой простой фотограф, только что приехал.
– Почему вы так думаете?
– А у него некоторые интонации и жесты такие, знаете, наши уже… И считает он по пальцам так, как тут, а не как у вас. У вас же пальцы при счете загибают?.. А он разгибал, как в Европе принято. Удивление изображал губами тоже по-нашему… – И Шнайдер комично зафукал ртом. – И вместо «ой» говорил «вау»… Или рукой перед лицом водил, когда возмущение высказать хотел… И веко оттягивал, чтобы презрение продемонстрировать… У вас так не делают, жесты другие…
– Откуда вы знаете? – вырвалось у меня.
– А я на семинаре был, а потом в командировке, год в России. Нас специально всяким психологическим штукам учили… Даже об отпечатках пальцев отдельный семинар читали.
– И что говорили? – пискнула Ацуби.
Шнайдер браво расправил плечи, коротко взглянул на нее в зеркальце (наверняка тоже не отказался бы от лэптопова места):
– Очень интересно. Оказывается, отпечатки пальцев бывают трех видов: завитки, дуги и петли. Завитки – сложные отпечатки, редко встречаются. Дуги – более примитивные. А петли – обычные, часто встречаются. Люди-петли терпимы, доброжелательны, оптимисты. Люди-завитки склонны к авантюре, лежебоки и лодыри, на ленивом Востоке частый тип. А люди-дуги – как танки, пробивные, толстокожие, равнодушные, среди начальников и политиков много таких. Впрочем, у обезьян узор пальцев много сложнее, чем у человека, а это значит, что в чем-то они умнее людей, – заключил он со смехом.
Ацуби вспомнила на это, что и по руке можно определить человека, они как раз недавно проходили это на семинаре: если кисть худощавая, то это указывает на живой ум, а широкая и толстая, мясистая кисть служит признаком грубости и животных инстинктов; люди с мягкими руками впечатлительнее и нежнее чувствуют, чем люди с твердыми руками. Дерматоглифика называется, руковедение.
Потом мы немного поспорили о том, может ли копыто лошади или верблюда нести столько же информации, как и отпечатки пальцев у людей. Шнайдер был уверен, что нет и что копыта подобны деревьям с их временными кольцами, а Ацуби, напротив, считала, что рисунок копыта так же индивидуален, как отпечаток пальца, ушная раковина или роговица.
– Вы, милая фройляйн, наверняка также уверены, что и подкова – неотъемлемая часть копыта, такой железный нарост, а? – старомодно пошутил Шнайдер.
– Нет, просто я биологию в гимназии любила, – ответила Ацуби, поглаживая лэптоп.
– А как вы относитесь к тому, что по черепу можно определить личность человека? – спросил у нее Шнайдер.
– Думаю, что теория Ломброзо неверна.
– Судя по головам наших политиков, очень даже верна… Вот нарядите в лохмотья наших политиков – это же классические преступные типы!.. Министр иностранных дел – типичный карманник: глаза бегают, походка вороватая!.. Министр труда точь-в-точь на грабителя с большой дороги похож!.. А сам канцлер на зазывалу в борделе смахивает, в своем бриллиантине и кашемировом пальто!.. – развеселился Шнайдер. – Если их ночью в темном переулке встретить – страшно станет. А мы терпим. Коля свергли, потому что «был глуп». Хорошо. А эти – что? Умнее?.. Да они – враги своего народа, если такие законы придумывают, чтобы всех встречных-поперечных принимать!..
 
– Все политики такие, не только в Германии, – вставил я.
– Знаете, о немцах говорят, что они всегда разрываются между звездами и картошкой. Вот наши сегодняшние деятели явно ближе к картошке, чем к звездам…
– А иные уже в пюре превратились, – поддакнул я, вызвав смех Ацуби. – Но для политика лучше быть ближе к картошке, чем витать в облаках.
– Они и в картошке витают – вот в чем трагедия. Некомпетентны и заносчивы. Заложники своих кресел…
– Вы сегодня говорите, как Фидель Кастро, – заметил я.
Шнайдер улыбнулся:
– Невольно покраснеешь и «Капитал» Маркса читать начнешь!.. Еще одна наша беда – исполнительность на грани глупости. У вас, в бывшем соцлагере, беда, потому что никто законов не исполняет. А у нас беда, потому что слишком рьяно исполняют. Вот пойдут теперь толпы «негосударственно преследуемых» – посмотрим, какое столпотворение будет. Что еще нас ждет?.. Впрочем, есть решение закрыть наш лагерь, – искоса посмотрел он на меня. – Вы уже слышали?
– Да, что-то краем уха… Но только очень дальним краем…
И мы принялись обсуждать эту невеселую весть. Хватило до самого лагеря, где мы распрощались: Ацуби со Шнайдером отправились в здание, а я зашагал к вокзалу.
  
Чокнутая Сусик
 
С днем рождения тебя, родной! Желаю и дальше на мир без очков смотреть и одних красивых женщин видеть, врагом бутылки не бывать, косяк не забывать и живую жизнь на рифмы не натягивать. О себе ничего утешительного сказать не могу. Вновь какая-то мерзость напала, стыдно даже признаться: правое яичко ноет, свербит, как будто из мошонки наружу просится. А что ему снаружи надо: всмятку или вкрутую переродиться?.. Новую жизнь начать?.. И что за мразота ко мне постоянно вяжется?.. И, главное, невидимая, вроде биооружия. Что прикажешь делать?.. Как до яичка дотянуться?.. Мошонку резать?.. И как будто при ходьбе даже мешать стало. Ну, известно, плохому ходоку… И отрезать – тоже нельзя: какой уж ходок без этого?.. И куда вообще тогда идти?.. Ухогорлонос говорит, что это проклятый тиннитус уже до нижнего этажа дотянулся. И зудозвон теперь все тело, насквозь, от плеча до мошонки, пробирает. Что делать?.. Поплелся к Яичнику. Он перчатки натянул, велел на живот лечь, колени к подбородку подтянуть… В общем, страшно даже вспоминать… Чистый козел опущения, как тот Лунгарь, что Выхристюком оказался.
Потом этот яйцевед говорит, что, на его яйцевой взгляд, все в порядке – яичко не спящее, не слоновое, не увеличено и не ущемлено. Приказал широкие трусы носить и алкоголя меньше пить. Ему легко говорить, у самого – вид цветущий, надменный. Вот тварь мудевая, вампир желточно-белочный!.. Чего уж, кажется, задаваться, если в мошонках целый день копаешься?.. Нет, туда же, над жертвами издеваться, гадина яйцеведная! Иуда-кастратор!
Или скажи, к примеру: зачем многоуважаемые боги эти злосчастные яички со всем генным кодом внутрь человека не спрятали, а снаружи к нему присобачили?.. Ведь всем известно, что яички предельно ранимы и крайне беззащитны: каждое неосторожное движение их травмирует и каждая блядь коленом так поддать может, что небо с овчинку покажется?.. Где их божьи глаза были?.. Вместо того чтобы яички глубоко внутрь сунуть, они их снаружи привешивают. Очень умно, нечего сказать!.. Или глазное яблоко – вместо того, чтобы прикрыть его понадежнее, как у крокодила, они его полностью обнажают: коли, кому не лень, и любая муха может укусить, и младенец ложкой с манкой выковырнуть!.. А всякую крепкую дрянь вроде костей, сухожилий и мускулов внутрь пихают и прячут. А ты по-умному сделай: костями важное защити, а нужное спрячь подальше, вот тогда польза будет, а не мучения, как сейчас.