Толмач

Китайцы в замешательстве сгрудились возле Линь Минь. Та, недобро оглядываясь (свободных стульев мало), погнала их в комнату переводчиков. А в музгостиной появился Суза, дожевывая галету. Увидев Ингу, он застыл:
– О, каки девучка!.. О, красив баб! Давай-ебай!
– Она понимает по-русски, из России! – предупредил я его, но Суза в восхищении пялился на нее во все глаза, повторяя:
– Руссия многи таки баб!.. О, Суза знай! Давай-сосай, Ленучка, Натьяша!.. Такой баб Москва-батюш сичасы многи доллар прайз ести!
– Веселый негр! – заметила Инга, нисколько не смущаясь. – Откуда по-русски так хорошо талдычит? – (Выговор у нее был чистый и певучий, с проглатыванием гласных – «в’с’лый, х’р’шо, т’л’д’ч’т»). – Сын Олимпиады, что ли? Младший брат?
– Учился в Ростове. Сын царька. Из Танзании, кажется…
– Ни фига себе! Класс! Вот бы мне такого в мужья! Свекорник – царь обезьян в Тарзании!.. Это ж надо, а! – весело поправилась она на стуле, закидывая ногу на ногу и обнажая крепкое и упругое бедро.
– А, каки лажька! – вытаращился Суза.
– Слышал?.. Хочет за тебя замуж, – объяснил я ему.
– Да-да, сичасы, давай-давай! – закивал Суза и подскочил к ней целовать руку. – Свадеб балши делати, ресторан ходити! Асютра кушати! Пол-Африк приглашати! Негус Негести!.. Телефона ести? – резво закончил он, выхватив ручку.
– Ишь, шустрый, захотел! – усмехнулась Инга. – Нету телефона. Какой телефон – в дыре непролазной живу, в комнате еще две девки из твоей вонючей Африки, помереть. Вот женись, с папой-царем познакомь – тогда все будет!
Ацуби, видя, что без ее вмешательства не обойтись, строго посмотрела на Сузу, стоящего с ручкой наготове:
– Хватит! Ведите ваше семейство! – (Суза, с большим сожалением облизываясь и что-то урча, поплелся в приемную.) – А вы побыстрей уточняйте данные, а потом – к Марку! – сказала она мне.
Мы сели друг напротив друга. Инга уставилась на меня своим голубым фарфором, поворошила желтые кудри. Я копался в бумагах.
– А ты, котик, ничего! – сказала она.
В ответ я предложил ей прочесть анкету. Мы склонились над листом так близко, что я чуял запах свежей туши на ее веках. Она тоже замерла, не дыша.
– Все правильно, – наконец сказала она, закончив водить веселыми глазами по листу. – Имя, фамилия – все верно. Год рождения – тоже. Жаль, конечно. Но что делать?.. Четвертак стукнул, назад не отсчитать… Место рождения?.. Тут же написано. Ну да, Грозный… А что?
«В Грозном таких фифочек давно нет, если и были вообще когда», – подумал я, но промолчал – какое мое дело? Толмачить – и баста. Но я все-таки поинтересовался:
– Чеченский язык знаете?
– Нет.
– Вообще?
– Вообще. А что, нельзя? – Она усмехнулась. – В русской семье родилась, в русскую школу ходила, среди русских крутилась… А потом… Ну, в общем и целом… Всякое пришлось пережить… К чему об этом?.. Ты лучше скажи, заинька, как тут остаться?.. Хотя бы на год, на полгода?..
Я пожал плечами:
– Что я могу?.. Если б от меня зависело, я бы вас сразу и навсегда оставил…
– Да уж, не сомневаюсь… Давай на «ты», а?.. Так лучше ведь? Мы, советские люди, должны помогать друг другу, как считаешь? – она прищурилась.
– Конечно, бывсовлюди… Я и так помогаю… Но в моих силах очень мало…
– Ничего, сколько можешь… Умничка… Курить тут можно?
– Нет. Сейчас пойдем, по дороге покурим.
– Я еще раз в туалет сбегаю. Ведь можно? Что-то неможется, простудилась в дороге…
– Конечно, – ответил я, гадая, от страха или от триппера бегает она в сортир, или занюхивает что-нибудь? – слишком уж оживлена, глаза блестят, шальные, нахальные, обыска боялась…
Инга с шелестом и хрустом поднялась, вышла. Ходила она, как манекенщица, – нарочито-мерный шаг с выбрасыванием бедер, прямая спина, горделивая осанка. Только взгляды разные: у манекенщиц – таинственно-загадочные, бесстрастные, даже презрительные, поверх голов, а у нее – бойкие, шалые, наглые блики, прыгающие, как солнечные зайчики: с короткими остановками и резкими перебежками. Я видел из комнаты, как в коридоре она столкнулась с Сузой, который еще раз поцеловал ей руку. Следом за Сузой двигалась темная масса танзанийцев, только зубы и белки поблескивают в полутьме коридора. Надо было уходить из музгостиной.
 
Я дождался Ингу возле лестницы. Пока мы шли наверх, она хватала меня то за плечо, то за руки, обдавая табачным перегаром:
– Ну, сделай чего-нибудь, котик, я в долгу не останусь!.. Помоги на годик зацепиться, позарез надо!
На это я отвечал, что переводчик мало что может сделать. И в ответ тоже не отставал в троганьях и поглаживаньях, особенно когда надо было открывать тугие двери, пропускать ее вперед и поддерживать на ступеньках. Нам встретился Тилле с двумя рабочими в желтых робах. Остановился, удивленно осмотрел нас:
– Ко мне?.. Нет?.. – и проводил нас философским взглядом.
Пока мы шли к Марку, желторобые рабочие не спускали глаз с моей спутницы. Да, по этим коридорам редко летают такие яркие и пахучие птицы, все больше – сирые мыши.
Под нарастающие всхлипы и стоны хронически больной кофеварки мы приблизились к открытой двери в кабинет. Марк читал что-то на мониторе. Увидев Ингу, обомлел:
– О!.. Пожалуйте! Кого вы это привели?.. Какая женщина! – и начал бесцельно передвигать на столе предметы, плотоядно (как низкие мужички – высоких женщин) оглядывая ее ненасытными глазами.
Она села за стол, как в ресторане – легко и свободно. Сумочку положила перед собой и замерла, оглядывая исподтишка кабинет и особенно Марка. Тот в замешательстве чесал свою бритую голову, словно забыл, с чего надо начинать. Потом собрался с мыслями, глубоко вздохнул и открыл папку, просмотрел данные.
– Этот, что ли, главный? – шепотом спросила Инга и, услышав «да», протянула с хрипотцой: – Ясно-понятно. Вот пялится, мудошлеп! Он по-русски, случаем, не волочет?
– Не думаю, хотя кто знает…
Наконец Марк пришел в себя, выпил таблетку, завозился в кресле, взял микрофон, постучал по нему, подул, пошикал и посвистел, ворча между звуками:
– Что такое… опять… не работает… напасть… – и полез проверять контакты.
Инга спросила меня:
– Чего такое? Чего этот фетюк мельтешит?
– Диктофон барахлит.
– А… А чего, весь базар записывать будут или как?.. На видео случайно не снимают?
И она тревожно и внимательно оглядела кабинет.
– Что, бывало уже?
– Всякое бывало… – Она повела плечами. – Раздеться можно?
– Даже должно.
– Ишь, лисенок! Но если поможешь…
И она вытянула полные губы трубочкой, изображая поцелуй. Это не укрылось от Марка:
– Заигрывает с вами? Какие ужимки! Откуда она?.. Из Чечни?.. – он поморщился. – Из Чечни все черные и маленькие приходят, а она вон какая, белая и большая… Эффектная особа!.. Она так же из Чечни, как я из Гренландии…
Инга тем временем блядско-царским вызывающим жестом скинула с плеч дубленку и удобно расположилась за столом. Блузка была под стать сумочке – с голубым блеском и шитыми птицами. Под натянутой тканью – очень весомые груди, нагло смотрящие в разные стороны.
– Мы как будто в ресторане сидим, меню не хватает, – сказал я, откровенно любуясь ею (Марк тоже пялился, как креветка, облизывая высохшие губы и поминутно попивая из стакана).
– Меню?.. Точно! Класс! Я бы сейчас осетринки заливной скушала… И мороженого! Люблю! Я вообще овощежралка, фруктоядица, но от парочки куриных жюльенчиков сейчас не отказалась бы!
– Да, привычка… В Грозном жюльенчики на каждом шагу… – с серьезным видом поддакнул я.
Она поцокала языком:
– В Грозном все есть. Надо только поискать. Вообще большие бабки есть у народа… Ну да народ весь давно уже в жопу выебан. – Она тщательно и отчетливо произнесла последние два слова и жестом (суя указательный палец в ладонь, свернутую кулечком) показала для убедительности, что сделали с народом.