Хождение по трупам
Странен такой внутренний монолог, когда в комнате сидит чужой человек-полуневидимка, лица которого не разглядеть в этом мраке, как ни старайся. Но я тем не менее продолжаю, словно его и нет здесь, — представляя, что это как бы мое право на последнее желание перед смертью, на последнее слово, и он мне его дарует и потому молчит. И говорю себе немного удивленно, что нет, и вправду ничего не жалко — жалко только, что не успела все же разобраться с Ленчиком, хотя и пыталась, жалко, что этот пидор добрался до меня раньше, чем я до него, жалко, что не успела расплатиться за Яшу и Корейца, да и вообще жалко проигрывать после стольких усилий. Но я ведь знала, что рано или поздно все кончится — забыла об этом на год с лишним и снова вспомнила, когда убили Яшу. Так что..
Шарю рукой по столику у постели — и, обнаружив какую-то емкость, запускаю в нее пальцы, нащупывая полурастаявшие кусочки льда. И когда один из них оказывается в моем рту, смачивая горло, растапливая ком и возвращая дар речи, сразу становится легче и осознанней, и той же рукой нажимаю на кнопку, находящуюся в стене в пределах досягаемости. Шторы разъезжаются, впуская в комнату свет, и постепенно проявляется все, как на опущенной в раствор фотографии, — и проявляется совершенно незнакомое лицо метрах в десяти от меня. На первый, беглый взгляд ничем вроде не примечательное — и, видимо, последнее лицо, которое я вижу в свей жизни. Не могу сказать, что хотела бы в такой момент увидеть какого-нибудь голливудского красавчика или, не дай бог, глуповатую Мону Лизу, — да и какая разница, какое лицо у этого человека, важно, зачем он пришел.
А он все молчит. Было бы это кино, он бы сейчас пытался своим молчанием вселить в меня ужас и готовился бы, уничтожив меня морально, произнести заученный наизусть обвинительный монолог. А у меня под подушкой оказался бы пистолет, и я выхватила бы его в тот момент, когда он заканчивает речь, — в кино всегда в решающий момент говорят слишком долго, вместо того чтобы сразу стрелять, — а он бы выхватил свой. И один из нас выстрелил бы чуть быстрее — кто именно, это уже сценарий бы определил, по которому один из нас был бы плохим, а другой — хорошим. Но в кино все проще, а в жизни все непонятней, ну а в этой игре, из которой я выйду сейчас, хэппи-энды случаются редко, если вообще бывают. Добро побеждает зло на каком-то этапе, но в итоге само оказывается побежденным — хотя, с другой стороны, такие категории, как добро и зло, здесь отсутствуют в ярко выраженном виде, уж слишком они перемешаны.
— Какого черта вы здесь делаете и кто вы, черт возьми, такой? — спрашиваю так же киношно и почему-то, как это ни смешно, жду в ответ такой же голливудской реплики: “Я твой самый страшный кошмар”. Но этот то ли кино не смотрит, то ли актер хреновый, потому что говорит в ответ:
— Пришел, чтобы побеседовать с вами, Олли. Вы же не отвечаете на звонки. Что мне, по-вашему, оставалось делать?
— И о чем ж вы хотели побеседовать? — спрашиваю с меньшей уверенностью в голосе, потому что наконец понимаю, что это не Ленчик и не его человек, это вообще американец, говорящий на чистом, без акцентов и примесей, языке.
— О Джиме Ханли — моем партнере…
— О ком? — переспросила, думая, что ослышалась.
— О Джиме Ханли. Я Рэй Мэттьюз, партнер Джима, — вспомнили, мисс?
Не поверишь — со мной чуть истерика не приключилась, приступ нервного смеха. Я-то решила, что это киллер пожаловал и сейчас нажмет на спусковой крючок — и готова была к тому, чтобы достойно принять смерть. А это частный детектив оказался — наглый, надоедливый тип, утомивший мой автоответчик, и теперь вот пробравшийся каким-то образом в охраняемый забором, решеткой и камерами дом, и спрашивающий с сарказмом, помню ли я его.
— Вы нарушили закон о частной собственности, мистер Мэттьюз, так что убирайтесь, пока я не вызвала полицию. И вообще, каким образом вы здесь оказались — вы что, сквозь стены проходить умеете?
— Что-то вроде того, мисс. — Вот непробиваемый тип, мало того что наглый, еще и жутко самоуверенный вдобавок и хамоватый. — А насчет полиции… Поверьте, что то, зачем я пришел, очень важно и для меня, и для вас…
Он смотрит на меня внимательно и изучающе — никуда не торопясь, явно зная, что никого я не вызову сейчас, — тут он может и ошибиться — и наконец обнаруживаю, что лежу абсолютно голая поверх одеяла, чуть раздвинув ноги. Видно, перед тем, как отключиться занималась любовью сама с собой — и в той позе и заснула.
Ну что ж, увидел — так увидел, меня от этого не убудет, и нет в этом ничего такого, что бы меня смущало. Но все же чуть меняю положение, подсознательно переворачиваясь на бок, и чуть сгибаю в колене одну ногу, принимая позу менее стыдную и дерзкую, но более красивую и изящную.
— Хватит пялиться на меня, мистер. Или вы все же пришли, чтобы полюбоваться мной? Не видели до этого голых женщин?
— Видел, Олли, и в достаточном количестве, для того чтобы признать, что вы лучше большинства. И потому, возможно, стоите того, чтобы ради этого забраться в ваш дом. Но я пришел по другому делу.
Вот скотина: “возможно”! Но не могу не признать, что ответ хороший. Медленно встаю, понимая, что никуда он не упрется пока, а мне надо привести себя в порядок, потому что разговаривать с мужчиной спросонья я не привыкла, кто бы ни был этот мужчина. Одежда рядом, но какой смысл прикрываться, когда он уже все видел?
— Мне надо в душ, мистер Мэттьюз, так что, каким бы срочным ни было ваше дело, минут сорок минимум вам придется подождать. Сварите пока кофе — отплатите мне за сеанс подсматривания.
Он все еще не отводит глаз от меня и моего тела и только замечает, когда я прохожу мимо него, направляясь в ванную:
— Нет, я ошибся — вы лучше подавляющего большинства, мисс.
— А с чего вы взяли, что я мисс, а не миссис? Разве оттуда, где вы сидели, можно было это разглядеть? Или вы провели гинекологический осмотр, пока я спала?
В душе хорошо — такое ощущение, что вода вымывает все плохие мысли и алкоголь. Вид у меня, кстати, вполне нормальный — косметика не смыта, я заснула не умывшись, нанося вред своей коже, но сегодня это оказалось даже кстати. Не хотела бы чтобы кто-то видел меня без нее, и не потому что это некрасиво, а потому что слишком интимно: обнаженное лицо более стыдно, чем раздвинутые ноги. И более беззащитно, и более открыто. А сейчас мне надо только губы подкрасить, а так все на уровне, вот разве голова болит.
Черт, часов нет поблизости — без них и не вспомню даже, во сколько примерно я заснула. Знаю, что сегодня двадцать второе февраля, утром у меня был разговор с Эдом, в десять, а где-то в двенадцать получила послание от Ленчика — и выпила потом, и, полагаю, просидела часа три, ожидая звонка Дика, который так и не позвонил, сволочь, и полагаю, что потом часа два проспала. Выходит, сейчас около шести вечера, не больше.
Как, интересно, этот тип пробрался в дом? Ну можно что-то нахимичить с фотоэлементом и открыть ворота, но там же камеры кругом и сигнализация, которую я включила? Не через забор же он перелез — высоковато, да и датчики там должны быть, и все те же камеры выслеживают окружающее пространство. Но если он смог, то и Ленчик сможет — с которым у меня завтра в 15.00 должна быть встреча, а к ней мне еще надо бы подготовиться и вечером пить особо не стоит, потому что завтра надо быть в прекрасной форме.
Старательно растираюсь — не люблю вытираться после душа, но иначе халат будет прилипать к мокрому телу, демонстрируя его, а для делового разговора это лишнее. А впрочем, какое у него ко мне дело, мать его фак?! И с чего он взял, что оно и для меня важно?!
— Вы в порядке, Олли? — слышу из спальни.
— А вы хотели предложить свои услуги? Может быть, сделать массаж? — интересуюсь язвительно, выходя.
— Кофе готов, — сообщает он мне в ответ, показывая, что не караулил меня тут, а занимался делом. Доверяет, значит, — хотя в его положении я бы не была такой уверенной: вызови я полицию, ему бы долго пришлось объяснять, что он тут делает. Но он знает, что вызывать я никого не буду, — неужели и в самом деле пришел меня шантажировать, как я и предполагала? Ведь была мысль, что боком мне выйдут услуги Ханли, — но я в них нуждалась, верно?