После дождя (ЛП)

Мы втроем выскочили из моего потрепанного «Nissan Altima» и начали бронировать билеты под звук выступления ведущего, который уже начал свою речь. Я поспешил вперед, держа в одной руке кепку, а в другой ключи от машины и телефон.
— Подождите! — закричала моя мама. Я обернулся и увидел, что она стояла на краю парковки, положив руку на бедро своего черного брючного костюма.
  
— Что такое, мам?
— Давай, Элейн, — рявкнул мой отец.
— Подождите, просто подождите, черт возьми! — моя мать никогда не ругалась. — Подойди сюда, Натаниэль. — Она была миниатюрной женщиной с детскими чертами лица, черной прической в стиле эльфа и крошечным носиком эльфа. Большую часть времени робкая поза и нежная улыбка заставляли ее казаться мягкой. Я с двенадцати лет возвышался над ней, со своим ростом в пять футов три дюйма, но ей стоило только поднять на меня голову, как один ее взгляд был сильнее любого оружия. Моя мать являлась бесстрашной силой, с которой приходилось считаться. Вы знаете, как говорят, что за каждым великим мужчиной стояла великая женщина? Моя мать сказала бы, что нет, женщина на три шага впереди.
Несмотря на то, что в тот день она стояла позади нас с отцом, мама была на три шага впереди нас и, по общему мнению, контролировала ситуацию. Я посмотрел на свои ноги, затем снова на ее лицо и увидел, как выражение ее лица сменилось с гнева на гордость.
Я подошел к ней. Она привстала на цыпочки и обхватила мое лицо ладонями.
— Ты — мой единственный ребенок. Это единственный раз, когда у меня будет такой момент. Прежде, чем ты выйдешь на сцену и официально станешь доктором, я хочу, чтобы ты знал, что я горжусь тобой. Даже если ты лишишься всего этого — белого халата, ученых степеней, — даже если ты лишишься всего этого, это не имеет значения, потому что я горжусь тем, кем ты сейчас являешься. — Она сильно ткнула меня в грудь, в область сердца, а затем выхватила из рук сотовый. — И сегодня никаких телефонов. Я уже конфисковала сотовый у твоего отца.
Я улыбнулся ей, и она подмигнула.
— Спасибо, мам. Я люблю тебя. — Я наклонился и поцеловал ее в щеку.
— Я тоже люблю тебя, и ты знаешь, что, даже если из этой затеи с доктором ничего не выйдет, я все равно думаю, что из тебя получилась бы отличная модель.
— Кажется, Элейн, этот корабль уже уплыл, — вмешался мой отец.
Было бы несправедливо утверждать, что мой отец подталкивал меня к тому, чтобы я стал врачом, потому что сам он этого не делал — по крайней мере, открыто. Я с самого начала хотел пойти по стопам своего отца. Но с тех пор, как я был ребенком, он очень осторожно подталкивал меня к определенному направлению — кардиохирургии, практически игнорируя все остальные профессии в мире. Он говорил: «Сынок, что может быть важнее, чем заставлять сердца людей биться?»
Я считал себя таким умным, что однажды сказал: «Что толку от бьющегося сердца без функционирующего мозга?»
Он, конечно же, очень быстро ответил: «Оно так же хорошо, как и любое бьющееся сердце. Важно отметить, что ты можешь поддерживать жизнь даже в не функционирующем мозге, пока у тебя бьется сердце. Но получится ли наоборот?».
На первом курсе, когда я пришел домой после прочтения статьи об использовании электроинструментов в ортопедической хирургии, у меня было около пяти минут, в течение которых я сказал своему отцу: «Думаю, что ортопедия все-таки станет моим увлечением, папа». На следующий день он принес домой чемодан, полный вещей из «Хоум Депо», и одну очень большую бедренную кость коровы. Затем проехал по коровьей кости своей машиной на подъездной дорожке, пока она не раскололась, не треснула и не сломалась в нескольких местах, а затем дал мне пакет с крошечными винтиками и болтиками и аккумуляторную дрель.
— Попробуй, малыш.
Я провел в гараже шестнадцать часов подряд, не выпив ни глотка воды. К тому времени, как закончил, я был совершенно измотан, но гордился полностью собранной коровьей костью, которую демонстрировал по всему дому. Моя мать была оскорблена и сказала моему отцу, что он создал монстра. Он просто рассмеялся с дивана и крикнул мне в ответ: «Выглядит красиво, но выдержит ли это тысячу шестьсот фунтов?»
Изучая кость в своих руках, я с ужасом осознал, что ничего не смыслю в ортопедии. Я потратил большую часть дня, тщательно планируя и собирая безумно сложную головоломку только для того, чтобы узнать, что цель операции не имеет ничего общего с тем, как выглядит кость, а с тем, как она будет функционировать. Через несколько мгновений после этого осознания у меня появилось другое, почти мгновенное: меня совершенно не волновало, как работали кости. Ортопедия не была моей страстью. Конечно, я понимал важность изучения основ биологии, анатомии и физиологии, а также общей медицины, но мечтал о проведении операции на сердце. В своих мечтах я путешествовал внутри сердца. Я жил в нем и изучал каждую деталь в каждой камере, как будто это были отдельные комнаты. Я был одержим сердцем и его физическими функциями. Даже сейчас меня интересовали только те разбитые сердца, которые требовали хирургического вмешательства.
Лавируя между проходами и стульями, я нашел свое место рядом с Оливией Грин, моей напарницей по лабораторной на протяжении большей части учебы в медицинской школе. У нее был пылкий характер и копна рыжих волос, которые она часто заплетала в толстую косу, перекинутую через плечо. Многим нашим одноклассникам Оливия казалась социально неловкой из-за своей буквальной интерпретации практически всего. В ней была определенная искренность, которая мне нравилась, потому что иногда мы использовали друг друга в других целях, и она никогда не говорила мне эмоциональной чепухи.
— Ты опоздал. И пропустил начало.
— Я заметил. Застрял на парковке.
— Застрял как? — обеспокоено прошептала она.
Мой лучший друг Фрэнки сидел по другую сторону от Оливии. Он наклонился, бросил на меня взгляд и рассмеялся.
— Нейт имел в виду, что на парковке было много народу, Оливия.
— О, — сказала Оливия. Фрэнки покачал головой, а затем прошептал мне:
— И она собирается делать операцию на сердце? Как-то настораживает.
— Заткнись, Фрэнки, — сказала она, толкнув его локтем в бок. Фрэнки и Оливия едва ладили, и думаю, это было ради меня. Оливия собиралась стать лучшим врачом, чем мы оба вместе взятые, и, думаю, Фрэнки это не нравилось.
Ведущий Род Лохан, который также был другом и коллегой моего отца, начал свою речь. Он объявил о выборе лучших врачей 2005 года, и не успел я опомниться, как меня вызвали на сцену.
— Натаниэль Итан Мейерс.
Я думал, что это будет последний раз, когда я услышу свое полное имя без слова «доктор» перед ним, как будто вся остальная моя жизнь будет полностью определяться моей профессией.
Когда я подошел к доктору Лохану, которого уважал большую часть своей жизни, я увидел, как блеснули его глаза. Он был горд. Я повернулся, поискал глазами своих маму и папу в толпе и обнаружил, что они смотрят на меня так же. Долгие годы напряженной работы принесли свои плоды в тот момент, но как только доктор Лохан надел мне на плечи выпускной балахон, я понял, что моя работа только началась.
***
После церемонии я поужинал с родителями, а затем встретился с Оливией, Фрэнки и несколькими другими шумными выпускниками медицинской школы, чтобы выпить. Мы отправились в «Mcnally's», местный ирландский паб. Мужчина играл на гитаре и пел традиционные песни в пабе с крошечной сцены в глубине зала. В перерывах между куплетами он кричал:
  
— Давайте еще, парни!
Я покачал головой и удивился, как меня уговорили пойти в подобное заведение. Оливия сидела, скучая, и потягивала крошечный коктейль, в то время как Фрэнки, светский львенок, пробирался сквозь толпу.
— Мне только воды, — сказал я бармену.
— Что с тобой, братан? Ты не хочешь выпить по случаю праздника? — крикнул Фрэнки, стоя в середине бара.
Оливия посмотрела на меня, качая головой.