"Фантастика 2025-99". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

– Устал я от ваших зоологизмов, – произнес Костя. – Пантеры, змеи, танки… Обезьяна эта кретинская с дурацким бананом.
– Допустим, на пятачке уже медведь, – вставил Ертаулов. – Даже два.
– Не важно. Я пришел сюда поесть, и я это сделаю. А вы как хотите. Мне завтра в рейс. Между прочим, вам тоже.
Костя замолчал. Понял, что вот-вот наговорит глупостей. Вместо этого он с ожесточением принялся разделывать курицу, похрустывающую золотой корочкой.
  
– Второй, следует ли это понимать как приказ поскорее закончить трапезу и отправляться на отдых? – смиренно осведомился Ертаулов.
Кратов обернулся. В просветах между струй радужного марева он увидел Пазура. Тот сидел совсем неподалеку от них в нетривиальной компании: с двумя бородачами и одним бритоголовым. В центре столика красовались две черные бутыли «Клико». Все, кроме мастера, были в обычных костюмах, а бритоголовый даже при галстуке в форме пышного банта. Бородачи походили друг на друга, как близнецы, – оба крупные, курчавые. Может быть, они и на самом деле были братьями. Пазур, улыбаясь – зрелище довольно неожиданное, – рассказывал что-то весьма забавное. Странная компания оживленно реагировала на его слова и временами даже взрывалась хохотом.
– Не следует это никак понимать, – пробормотал Костя. – Я же сказал: как хотите. Только не мешайте мне съесть мою курицу.
– Не волнуйся, друг, – улыбнулся Стас. – Я убью каждого, кто посягнет на твою курицу. Запомните все: курица в зубах моего друга священна.
– Ну вот все и разъяснилось, – сказала Рашида. – Маленькая кобра – недостойный объект для могучего танка. Ему бы крепостную стену в пятьдесят кирпичей толщиной.
– Неуд, Рашуленька, – сказал Ертаулов. – По истории тебе неуд! Танки – это из эпохи мировых войн. Средневековье тут ни при чем.
– Милый Стасик, – сказала девушка. – Ты обречен рядом с Костей. Тебе вечно будут перепадать все шишки, что предназначены ему. Он же в броне, а ты уязвим. Что толку стрелять по танку? Тебя же и ранит рикошетом. Разумнее сразу метить в доступную цель… Знаешь, кто ты? Маленький глупый мангуст, который изо всех сил притворяется бесстрашным охотником на кобр. И прыгает-то он хорошо, и зубки-то у него белые да острые. А вот умения защищаться нападая и нападать защищаясь он пока не накопил. Подожди немного, маленький мангуст. Твое время еще не пришло. Когда-нибудь ты победишь всех змей в округе. Если раньше не наткнешься сам по глупости на ядовитый зуб. Не торопись с атакой…
– Но ведь маленькая кобра тоже не обременена опытом, – осторожно предположил Ертаулов.
– Даже если так – даже если тебе хочется, чтобы было так – зубы у маленькой кобры ядовиты от рождения.
– И что же теперь делать маленькому глупому мангусту?
– Потанцевать с маленькой коброй. Оба притворятся, что у них все серьезно, что они большие мастера боевых действий. И никто не будет знать, что это лишь притворство. Кроме них самих. Да еще могучего танка, грозы жареных куриц.
– Учти, дочь великого танцовщика, – сказал Ертаулов. – «Голубые Сатурны» вовсе не так неуклюжи, как мнится «Солнцу и кометам»!
Он встал, протягивая руку девушке. Та ленивым, тягучим движением подала, а скорее – подарила ему свою ладонь. Их пальцы переплелись. А затем Рашида выскользнула из кресла, будто язык алого пламени, тяжелые пряди ее волос смазали Стаса по лицу. «Прощай, Второй, – застонал Ертаулов. – Звездоходы погибают, но не сдаются!..» Они исчезли за стеной дыма.
Кратов неожиданно испытал глубочайшее облегчение. Словно стопудовая ноша свалилась с плеч.
С ним уже бывало такое. Три года назад, когда весь курс проходил адаптацию к перегрузкам.
Во времена первых робких напрыгов человека в космос перегрузки были самым обычным делом. Управление гравитацией поставило на них крест, все фазы полета проходили при обычной, земной силе тяжести – разумеется, если экипажу по какой-то причине не хотелось острых ощущений. На планетах-гигантах, если кому-то взбредала фантазия туда соваться, использовались гравикомпенсаторы. Но звездоход должен быть готов ко всему. Теоретически – на практике такого еще ни разу не случалось – гравикомы могли отказать. А отказ техники для звездохода не повод к отступлению…
Когда Костя выполз из имитационной камеры после первого сеанса, слепой, глухой и отупевший, он внезапно почувствовал, что взлетает. Земля больше не удерживала его! Он судорожно вцепился в чью-то протянутую руку, чтобы его ненароком не унесло под потолок. «Пятикратка, – сказал кто-то рядом. – Ты сейчас весил полтонны. Как хорошо упитанная горилла». – «Вот жалко-то зверушек, – пробормотал Костя набрякшими губами. – И как они только себя таскают всю жизнь?..» – «Еще шутит, – отметил невидимый собеседник. – Молодец. Будет толк».
И теперь, с уходом Рашиды, он будто заново родился на свет. К нему мигом подкатил аппетит, пошловатые голографические миражи больше не раздражали до подкожного зуда. Косте стало хорошо и покойно. И в то же время чуточку не по себе.
Потому что он вынужден был признать: именно прекрасная Рашида повинна в его угнетенном состоянии!
  
6
 
– Добрый вечер, Второй, – услышал Костя над самым ухом.
Он поспешно отодвинул блюдо и засуетился, чтобы выбраться из-за стола и приветствовать мастера, как полагается по уставу.
Пазур поморщился и жестом отмел его позывы громко и внятно доложить, что экипаж жив, здоров, весел и развлекается на всю катушку.
– Угомонись, – сказал он. – В тавернах все равны, и капитаны, и матросы, – это прозвучало, как строка из старинной, забытой всеми песни. Быть может, так оно и было. – Не очень-то мне по нраву торчать перед тобой с задранной головой и узнавать то, что я и сам вижу. Хотя, не скрою, любопытно наблюдать твою приверженность уставам, которые уже лет этак двести тлеют и все никак не могут окончательно рассыпаться в прах.
– Как же без устава? – спросил Костя недоумевающе. – А дисциплина?
– Очень даже распрекрасно без устава, – промолвил Пазур, наливая себе в пустовавший бокал темно-красного сауэра. – Как это делалось в старину: сел на метлу и полетел… Что есть устав? Свод ветхозаветных правил, среди которых ярчайший перл – табель о рангах. Экзотика, антураж. В юности всем хочется познать точную меру своим достоинствам. Расставить все по ступенечкам: ты лучше бегаешь, зато я лучше прыгаю, а бегать непременно научусь… Устав сообщает полную определенность. Сразу видно, кого следует выслушивать со всевозможным почтением, а кого можно и пошпынять. Достаточно лишь бросить взгляд на регалии. Ясно, чего ты уже достиг, а до чего тянуться и тянуться. Устав – как летная форма, как нагрудные знаки, с которыми вы и во сне не разлучаетесь. Масса декорума, минимум целесообразности. Наши корабли, наш опыт, мы сами давно переросли все эти регламенты… – Пазур вдруг сморщился еще сильнее против обыкновенного и с негодованием поглядел на бокал в своей руке. – Что за кислятину ты пьешь, Второй?! Пощади свой желудок перед полетом!
Костя стиснул зубы и опустил глаза, чтобы не рассмеяться.
– О чем я? – спросил Пазур, брезгливо отпихнув недопитый сауэр. – Так вот, об уставах. Табель о рангах вещь, конечно, приятная. В молодости каждая новая ступенька вверх отзывается сладостным щекотом под мышками у собственного тщеславия. Но… ты, наверное, пока не знаешь, а если знаешь, то не веришь, что это неизбежно… однажды наступает момент, когда делается абсолютно не важно, кого же ты сумел обогнать, а кто там еще маячит впереди. На смену беготне за успехами заступают иные ценности. Ты перестаешь накапливать и начинаешь отдавать. Как сверхновая… Вместо самосовершенствования – обычная работа. В меру умения и сил.
  
– Но ведь чем больше я накопил, – сказал Кратов, – тем больше могу отдать. Если я не достиг совершенства в своем деле, кому я буду нужен?
– Совершенствуйся сколько влезет, на здоровье, – усмехнулся Пазур. – Только успей отдать. Некоторые, между прочим, не успевали. Что проку от их успехов? Даром истраченная жизнь, жаль таких. Вот если бы каждый мог знать свой день и час, когда хватит разбегаться и пора взлетать! Но у человека нет для этого приборов, как у самого паршивого блимпа. Блимп знает, когда взлетать. Наверное, сверхновая знает, когда взрываться. А человек не знает. Колеблются где-то чаши весов: на одной то, что взял себе, на другой – то, что успел отдать. А ты их не видишь… Но ты не переживай, Второй. Ошибки бывают редко. Чему-то мы все же научились как разумный вид за те немногие годы, когда вразумились, – Пазур помолчал, разглядывая Кратова выпуклыми стеклянистыми глазами. – Должно быть, я не слишком внятно доношу до тебя вселенскую мудрость?