Хозяин Амура (СИ)

— Господин полковник, — начал я через Кошкина, — благодаря неоценимой помощи вашего переводчика я знаю, что англичане ведут в Маньчжурии свою, не слишком чистую игру. Я воюю с их людьми, хунхузами, уже не первый месяц. Мне нужно оружие, чтобы защитить свои… и, смею полагать, русско-американские интересы в этом регионе.
Баркли слушал, не перебивая, его лицо было непроницаемо. Фраза о защите «русско-американских» интересов его ничуть не покоробила: американцы в это время очень не дружили с англичанами, поддерживавшими конфедератов.
  
— Ваша компания «Вестерн Юнион», — продолжал я, — несомненно, будет завозить в тонны грузов. У вас есть возможность провести еще одну, небольшую партию «геологического оборудования» в составе вашей экспедиции? Скажем, пятьсот карабинов Спенсера и сто тысяч патронов к ним.
Кошкин, переводя, присвистнул. Баркли удивленно вскинул брови.
— Я готов оплатить и сам товар, и все накладные расходы, и, разумеется, вашу личную услугу, — я выдержал паузу. — Золотом. Много. И, возможно, — я перешел к главному, — я буду готов поделиться с вашей компанией очень подробной информацией о том, чем на самом деле занимаются здесь ваши британские «конкуренты».
Это был удар в цель. Баркли может быть и не занимался золотом, но хорошая информация — всегда в цене. Он задал несколько коротких, профессиональных вопросов о маршрутах и портах, и наш разговор тут же превратился в импровизированный военный совет. Я набросал ему на обороте карты примерную схему.
— Трансконтинентальная железная дорога пока недостроена, — переводил Кошкин слова полковника. — Самый простой путь — доставить ваш… «товар» через Никарагуа до Сан-Франциско. Там его погрузят на один из наших зафрахтованных клиперов, что идут в Азию.
— Какой порт? — спросил я.
— Шанхай. Или лучше Циндао, он севернее, ближе к Маньчжурии, — ответил Баркли после короткого раздумья. — Это будет самый сложный этап. Таможня…
— Таможня — это не проблема, —усмехнулся я. — Это лишь статья расходов. Мы найдем нужного чиновника в Циндао и дадим ему столько серебра, что он лично проследит, чтобы ни один ящик не был вскрыт. Легенда, как вы и сказали, — «геологическое оборудование» для вашей экспедиции. Официальные бумаги «Вестерн Юнион» и пара мешков с лянами откроют любые ворота в Китае.
Баркли удовлетворенно кивнул, оценив цинизм и прагматизм моего плана. Он понял, что имеет дело не с дилетантом.
— А дальше? — спросил он. — Как вы собираетесь тащить карабины и столько патронов через всю Маньчжурию? Это сотни верст по земле, кишащей бандитами.
— А дальше, — ответил я, — этот груз встретит мой собственный караван. Под охраной сотни монгольских наемников. Поверьте, полковник, в Маньчжурии найдется мало желающих связываться с таким эскортом.
Мы ударили по рукам. Полковник пообещал немедленно, по прибытии в Иркутск, отправить по телеграфу шифрованную депешу своим людям в Сан-Франциско. Лед тронулся. Долгая, сложная, но единственно верная дорога к перевооружению моей армии была открыта.
С первым снегом, превратившим унылые, серые улицы Сретенска в грязную кашу, наш пароход наконец причалил к пристани. Путешествие по воде было окончено. Теперь надо было срочно решать проблему.
Проблема моя весила ровно шестьдесят два пуда, двадцать три фунта и девять золотников. Или, говоря проще, — тонну. Тонну золота, упакованную в обычные на вид, но неподъемные ящики, которые сейчас, под охраной моих казаков, перетаскивали на берег.
— Что делать-то будем с этой тягой, Владислав Антонович? — спросил меня Ермолай Тимофеевич Полозов, командир моего конвоя, когда последний ящик с глухим стуком опустили на мерзлую землю. — Каждую ночь спать приходится в обнимку с ружьем. Да и таскать ее за собой — всех лошадей загоним. Надо бы от нее избавиться.
Он был прав. Везти с собой тонну металла через всю Сибирь было чистым безумием. Частным порядком такую партию было не сбыть — ни у одного купца здесь не было таких денег, а новость о «золотом караване» разлетелась бы по тайге быстрее пожара. Оставался единственный путь, не самый выгодный, но и самый верный. Сдавать казне.
Я направился в контору золотопромышленной компании, через которую государство и вело все свои дела. Меня встретил пузатый, лоснящийся чиновник с лицом хорька и маленькими, бегающими глазками. Увидев мои бумаги на прииск, подписанные в самом Сибирском комитете, он стал заискивающе-любезным, но когда я сказал, что привез золото, в его глазах вспыхнул нездоровый, жадный огонек.
— Сколько будет, господин Тарановский? Пуд? Два? — потер он руки в предвкушении.
— Шестьдесят два, — ровно ответил я.
На мгновение он замер, решив, что ослышался. Потом его лицо вытянулось, а глазки забегали еще быстрее.
— Сколько-сколько? Ш-шестьдесят два чего⁈ Пуда⁈
Он уставился на меня, как на сумасшедшего.
— Откуда дровишки, любезный? — прошипел он, мгновенно сбросив маску любезности. — Уж не с казенных ли приисков тащишь? Аль мне полицию позвать?
Молча, не меняя выражения лица, я выложил на стол перед ним еще одну бумагу. Это был отчет о внедрении амальгамации и ведомость добычи за последние месяцы, аккуратно составленные предусмотрительным Изей.
Чиновник впился в цифры, и его лицо снова начало меняться. Он не понимал половины терминов, но он видел итоговые расчеты, печати и подписи. По всему выходило, что перед ним не просто удачливый старатель, а человек, провернувший дело невиданного доселе масштаба.
— Простите великодушно, — пролепетал он, возвращаясь к заискивающему тону. — Мы… мы примем ваше золото, господин Тарановский. Конечно, примем. После оценки и проверки пробы, разумеется…
И началась морока. Процедура сдачи заняла почти три дня! Три дня мои казаки не смыкали глаз, охраняя склад, где под замком и надзором комиссии взвешивали и проверяли каждый слиток, каждый мешочек с песком… Ящики вносили в отдельную комнату с решетками на окнах, где уже ждала приемная комиссия: сам пузатый чиновник, седой, похожий на иссохшую мумию пробирер, два угрюмых жандарма и пара весов — большие, для слитков, и маленькие, аптекарские, для песка.
Началось священнодействие. Каждый ящик вскрывали в моем присутствии. Каждый мешочек с золотым песком высыпали на огромные листы плотной бумаги. Пробирер, вооружившись лупой и пинцетом, долго копался в песке, выискивая примеси. Затем песок осторожно, чтобы не просыпать ни крупинки, пересыпали на весы.
— Пуд, два фунта, семнадцать золотников, — скрипучим голосом объявлял он, и писарь тут же заносил цифру в толстую конторскую книгу.
С самородками было еще сложнее. Каждый крупный самородок пробирер брал специальными щипцами, взвешивал, а затем крошечным напильником спиливал с краю золотую пыль, которую тут же ссыпал в тигель для проверки пробы. Воздух в комнате был тяжелым, пахло сургучом, пылью и неприкрытой, алчной жадностью. Чиновники, хоть и изображали на лицах государственную важность, не могли скрыть блеска в глазах. Они никогда в жизни не видели столько золота разом.
Наконец, когда последний мешочек был взвешен, а последний самородок — отмечен в реестре, наступила тягучая пауза. Комиссия удалилась на совещание, заперев комнату с золотом на два замка и опечатав дверь. Я ждал в кабинете чиновника, и это ожидание было хуже любой пытки. Я ждал, чувствуя на себе цепкие, оценивающие взгляды чиновников, полицейских, каких-то темных личностей, крутившихся у конторы. В глазах каждого из них я видел не только страх и подобострастие, но и черную зависть, и жадность. Наконец, господа чиновники огласили сумму:
  
— Итого девятьсот шестьдесят восемь тысяч триста двадцать два рубля!
Но вместо ожидаемой увесистой пачки кредитных билетов чиновник, с подобострастной улыбкой, протянул мне лишь одну гербовую бумагу. Это был казначейский билет, свидетельство на предъявителя, удостоверяющее, что Империя должна мне без малого миллион рублей.
— Получить всю сумму наличными, разумеется, вы сможете только в Иркутске, в отделении Государственного банка, — пояснил он, видя мой вопросительный взгляд. — У нас здесь таких денег, сами понимаете, не водится.